Нижинские уехали в Вену, чтобы избавиться от настойчивого вмешательства матери и отчима Ромолы в их жизнь, и там докучливость одного импресарио увенчалась успехом. Владелец лондонского театра «Палас» Альфред Бат предложил Вацлаву контракт на восемь недель весной 1914 года, согласно которому он мог набрать собственную труппу и составить программу. Ромола пишет: «Вацлав думал, что это место — не мюзик-холл, а одно из самых солидных заведений в Лондоне, вроде „Ковент-Гарден“ или „Друри-Лейн“, и поэтому подписал соглашение». Она преувеличивает: Нижинский не мог не знать, что «Палас» — это мюзик-холл (так и было напечатано на обложке программ), а Павлова выступала здесь в течение ряда лет. Возможно, Нижинский полагал, что «Палас» — лучший из мюзик-холлов, и преодолел свои сомнения, когда его труппе было предложено 1000 франков в неделю.

Броня и ее муж Кочетовский, оставившие труппу Дягилева, приехали из России в Париж встретиться с Вацлавом и обсудить дальнейшие планы. Нижинский намеревался организовать труппу из тридцати двух человек и поставить новые балеты в дополнение к существующим, из которых просили показать «Призрак розы», «Спящую красавицу» (па-де-де Голубой птицы) и «Сильфиды».

Для воплощения своих планов Нижинскому были необходимы новые декорации и костюмы. Первым, к кому он обратился, был Бакст, но тот, опасаясь Дягилева, был не в состоянии или просто не расположен сотрудничать*[337]. Однако Борис Анисфельд, художник-декоратор и дизайнер «Садко», принял предложение Нижинского, как и мадам Мюель, которая делала костюмы для Русского балета. Равель также принял участие в работе: он помогал в выборе музыки и сделал новую оркестровку немного по-другому подобранных пьес Шопена, составивших музыку для новых «Сильфид». Набор танцоров для труппы был поручен Броне и ее мужу, которые для этого вернулись в Россию. Из балерин, проходивших пробы у Нижинского в Вене и Париже, никто не подошел, но Броня вернулась с тщательно подобранной труппой, состоявшей из сочувствующих Нижинскому выпускников Императорского училища. Их приняли на один год. Особенностью труппы было наличие в ней только двух танцоров — Нижинского и его зятя Александра Кочетовского. Бронислава Нижинская стала примой-балериной, а солистками Брони — работавшая с Дягилевым Иванова, Даринская, Яковлева, Красницкая, Ларионова, Поелцич, Птиценко и Тарасова.

В феврале труппа Дягилева собралась в Праге, где многие танцоры впервые услышали об отставке Нижинского и возвращении Фокина. Во время гастролей по Германии, которые прошли через Штутгарт, Кельн, Гамбург, Лейпциг, Ганновер, Бреслау, Берлин и закончились в Швейцарии в Цюрихе, Мясин репетировал с Фокиным «Легенду», а также занимался с Чекетти. Фокин упростил для Мясина партию Иосифа. Будущий ведущий танцор и балетмейстр дебютировал в роли сторожа в «Петрушке». Фокин исполнял некоторые партии Нижинского, но труппа все еще испытывала недостаток в ведущих танцорах-мужчинах. Дягилев восполнил его во время последнего пребывания в России, пригласив двух знаменитых танцоров: премьера Мариинского театра Петра Владимирова, заменявшего Нижинского в двух представлениях «Сильфид» в 1912 году в Лондоне, и мима Алексея Булгакова, чье знакомство с труппой состоялось еще в 1909 году. Ему предназначалась роль царя Дадона в «Золотом петушке». Оперная певица Мария Кузнецова была приглашена исполнить в стиле Иды Рубинштейн роль жены Потифара в «Легенде об Иосифе». В Париже Нижинский с сестрой начали репетиции к лондонскому сезону. Ромола чувствовала, что золовка ее не любит: «Казалось, она возмущается всем случившимся и возлагает вину за это на меня. Я была чужой и в Русском балете, и в их семье». Приезд Нижинских в Лондон в феврале был широко разрекламирован. Леди Оттолин Моррелл с охапкой цветов приветствовала их в «Савое», а леди Рипон, поздравив их, сказала Ромоле, что «всегда хотела, чтобы Вацлав женился, и в прошлом пыталась познакомить его с подходящими молодыми леди». Глэдис Рипон писала Мисе Серт: «Женитьба Нижинского расположила к нему всех», а Мися заметила, что в обществе, чьи воспоминания о падении Уайльда были все еще свежи, это событие произвело «волну поистине пуританского одобрения».