Вместо русских в театре «Палас» стал выступать комик Фред Эмни.

В то время, когда происходили эти события, напоминанием о счастливых временах стала организованная Обществом изящных искусств на Бонд-стрит выставка портретов Нижинского в прославивших его ролях: Арлекин, Петрушка, Фавн и Призрак розы — акварели Валентины Гросс; в «Павильоне Армиды» работы Сарджента; на вызовах после «Фавна» кисти Глина Филпота. Экспонировались три эскиза, в том числе Нижинский в костюме из «Ориенталий», Бланше; статуэтка и офорты Юны Трубридж; два изображения танцора в «Играх» Монтенегро в стиле Бердслея, которые критик из «Дейли телеграф» назвал «отвратительными» и «пятном позора на выставке». Этот же критик сетовал на отсутствие изображений Нижинского как работы Бакста, так и Родена.

Леди Рипон писала Мисе Серт о Нижинском: «Некоторые не верили, что он хотел вернуться в Русский балет, но, бывая здесь, он каждому говорил, что несчастен из-за своей отставки, и его единственное желание — вернуться». Друзья леди Рипон настаивали на том, чтобы она убедила Дягилева принять Нижинского обратно в труппу. Сама она полагала, что Фокин в художественном отношении подходит труппе лучше Нижинского, ибо в балетах Нижинского «кордебалет стал дезорганизованным просто до неузнаваемости», однако ее личная преданность Вацлаву была безгранична. Ясно, что она была одной из тех, кто предпочитал такие балеты, как «Призрак розы», дерзким экспериментам Нижинского. Относительно Дягилева и его контрактов она писала так: «Он говорит, что никто не удовлетворяет его в настоящий момент!» — и расстроилась, узнав от Миси, насколько крепко он «связал себя с Владимировым». Ее также беспокоили «сплетни о нем и его новом друге» (Мясине). Казалось, она верила — или старалась поверить, — что у Нижинского нет «ни малейшего желания быть балетмейстером» и он «готов танцевать с Фокиным по очереди». Не сумев ничего сделать для воссоединения Дягилева и Нижинского, леди Рипон «ожидала предстоящего сезона с возрастающим беспокойством и желанием отправиться куда-нибудь далеко, где не будет никакого театра, поскольку когда кто-то приносит Искусство в жертву личным интересам, то пропадает всякое желание иметь к этому какое-либо отношение».

Болезнь Нижинского продлилась два месяца, и ему было рекомендовано после выздоровления только танцевать, а от административной деятельности отказаться. Во время выздоровления он и Ромола подолгу гуляли по Ричмонд-парк. Так как приближалось рождение ребенка, они вскоре уехали в австрийский Земмеринг, ища уединения, которое Нижинский считал очень важным, а затем — в Вену.