Беспокойство Нижинского относительно завершения двух балетов, «Иосифа» и балета на музыку Баха, над которыми он работал, возрастало. Вся подготовительная работа была закончена (частично на «Эйвоне»), но репетировать в Южной Америке было невозможно из-за ужасной жары, и Нижинский действительно был нездоров, с тех пор как покинул Рио. По прибытии в Будапешт он послал Дягилеву телеграмму с вопросами о том, когда начнутся репетиции, когда он сможет приступить к работе над новым балетом, и настоятельной просьбой освободить танцоров от других обязанностей на период репетиций. В ожидании ответа Вацлав готовился провести Рождество со своей семьей.

В Шербуре Григорьев и путешествующая с ним часть труппы получили приветственную телеграмму от Дягилева. Не успел Григорьев прибыть в Петербург, как его вызвал к себе Дягилев, который, показав телеграмму Нижинского, накрыл ее рукой, «как он всегда поступал с раздражавшими его сообщениями», а затем написал ответ и попросил Григорьева подписать его. Так недобрые предчувствия Григорьева подтвердились. «Поручая мне ответить на телеграмму Нижинского, он желал показать, что их прежняя дружба теперь ничего не значит и что их отношения отныне стали чисто официальными».

Телеграмма пришла в Будапешт за два дня до запланированного отъезда Нижинского в Россию.

Григорьев из Петербурга Нижинскому в Будапешт (подписанный текст), 3 декабря 1913 года:

«В ответ на Вашу телеграмму господину Дягилеву сообщаю Вам следующее. Господин Дягилев считает, что, пропустив спектакль в Рио и отказавшись выступить в балете „Карнавал“, Вы нарушили контракт. Поэтому в Ваших дальнейших услугах он не нуждается. Сергей Григорьев, режиссер труппы Дягилева».

Имея в виду, что Дягилев прекрасно знал об отсутствии у Нижинского контракта (поэтому он просто не мог его нарушить), даже если Григорьев и не знал этого, представляется возможным, что последняя история с пропущенным спектаклем, послужившая поводом для увольнения Нижинского, была полностью выдумана. Тем не менее уведомление об отставке все-таки было послано. Первой реакцией Нижинского на послание, безотносительно его формулировки, было недоумение, а его жена расплакалась. «Только теперь мне впервые пришло в голову, что я, возможно, совершила ошибку: я разрушила то, чему всячески хотела помогать». Но Вацлав утешил ее: «Не печалься. Это какая-то ошибка, но даже если это и правда, я — артист и могу работать самостоятельно». Он послал вызывающую телеграмму Астрюку.

Нижинский из Будапешта Астрюку в Париж, 5 декабря 1913 года: