Когда он стоял там, такой маленький, такой уверенный в себе, под лучами яркого солнца, перед безжалостной, угрюмой цитаделью инквизиции, я удивилась, почему он не видит того, что его „учителя“ с помощью этого же религиозного фанатизма пытаются завладеть его душой и погубить его…

За обедом на террасе Вацлав, казалось, вновь обрел свою шаловливость. Он сказал мне: „Пожалуйста, Фамка, не оставляй меня так надолго наедине с ней (герцогиней. — Р. Б.)!“ Он был слишком сдержан, чтобы разоблачить ее, но и слишком честен, чтобы не предостеречь меня».

Несмотря на Дягилева, толстовцев и красивую рыжеволосую герцогиню, Ромола считала свой брак счастливым и любила Вацлава все больше и больше.

«Наша интимная жизнь была идеально счастливой. Иногда меня охватывало странное чувство, и я испытывала то же, что, наверное, и мифологические женщины, когда бог нисходил, чтобы любить их. Это было невыразимо радостное сознание, что Вацлав больше, чем земной человек. Экстаз, который он мог создавать в любви, как и в искусстве, имел очищающее свойство, и все же в нем было нечто непостижимое, скрытое от всех».

А затем явились эти скоты, Костровский и Зверев, чтобы все испортить!

«Вацлав начал говорить, что физическая близость оправдана только в том случае, когда ее результатом становится рождение ребенка. До этого он уклонялся от половой жизни, ссылаясь на мое слабое здоровье и ответственность оцовства, а теперь он утверждал, что правильным следует считать или полный аскетизм, или ежегодное рождение детей. Я сразу поняла, что эту мысль внушил ему Костровский, дабы убрать меня с дороги. Однажды ночью, когда они обсуждали этот вопрос, я объявила открытую войну.

Было три часа ночи. В течение нескольких часов я слушала, как они хитроумно пытались разрушить наше счастье, и наконец чуть не плача воскликнула: „Почему вы не оставляете моего мужа в покое? Вы не говорите с ним об искусстве, зная, что в этом вопросе вы не можете на него повлиять. Вы не друзья ему, вы его враги. Если вы хотите сделать людей счастливыми, начните с собственных семей. Ваша жена, Костровский, несчастна, ваши дети разуты, поскольку вы раздаете свои деньги посторонним; а вы (Зверев. — Р. Б.), если хотите выдвинуться, почему не попросите об этом открыто? Вацлав Фомич помог бы вам. Я запрещаю вам обоим вмешиваться в нашу семейную жизнь. Оставьте нас, этот дом принадлежит Вацлаву и мне“.

Вацлав никогда прежде не видел меня такой и на мгновение оторопел, но затем сказал: „Пожалуйста, Фамка, они мои друзья, не отказывай им в нашем гостеприимстве“.