Ближайший круг Дягилева здесь, как и везде, состоял из элиты авангардного искусства. Как-то он привел к нам Пикассо, в то время еще мало известного. У него была типично испанская наружность, он был сдержан, но когда начинал что-либо объяснять, то приходил в возбуждение и принимался рисовать на скатерти, на меню и даже на набалдашнике трости Сергея Павловича, сделанной из слоновой кости. В то время Дягилев относился ко мне по-отцовски дружелюбно и покровительственно.

Вацлав торжествовал: «Ти vois, Femmka, je t’ai toujours dit qu’il sera notre ami»[362].

Вацлав рассказал Ромоле, как Дягилев простил Алексея Маврина и Ольгу Федорову. Ромола вспоминала: «Вацлав был так счастлив, что старался сделать все, чтобы угодить Дягилеву; вопрос о контракте так и не поднимался».

В Мадрид приехал и Стравинский.

«Однажды вечером, — пишет Ромола, — мы пошли в театр на концерт Пасторы Империо. Нам это имя ничего не говорило. Нам сказали, что это цыганская певица из Кадиса и что она очень известна в странах Латинской Америки. Она была кумиром Испании. Ее появление на сцене перед простым занавесом не произвело большого впечатления. Мы увидели только довольно увядшую, тучную южную женщину, но в тот момент, когда она начала петь и двигаться, аккомпанируя себе на кастаньетах, мы забыли и о ее возрасте, и о ее толщине. Несколькими скупыми жестами она раскрыла историю и душу Испании. Вацлав и Стравинский, как и Дягилев, не могли спокойно сидеть на своих местах и, словно три школяра, аплодировали, смеялись и плакали в соответствии с настроением, продиктованным этим нестареющим чудом».

В течение сезона в Мадриде король и королева Испании присутствовали на каждом представлении балета. Нижинский танцевал в «Шехеразаде», «Карнавале», «Призраке розы» и дважды в «Фавне». Король Альфонсо был так воодушевлен, что посещал также и репетиции, к тому же он был влюблен в жену Григорьева Любовь Чернышеву. Ромола узнала от герцогини де Дюркаль, кузины короля, что он иногда пытался тайно подражать прыжкам Нижинского. Эта дама влюбилась в Вацлава, а Ромола, желая вернуть его к мирской жизни, положительно поощряла ее.

«Когда начались спектакли, у нас совсем не оставалось времени для встреч с друзьями, но я настаивала на них, так как не хотела, чтобы Вацлав изолировал себя от остального мира и жил только Дягилевым и Русским балетом. Я не могла доверять им после всего, что случилось в прошлом. Как только труппа вернулась из отпуска, Костровский и И.*[363] практически дневали и ночевали в нашей квартире. Они крутились возле Вацлава после репетиций. [Зверев], казалось, забыл о своей любовнице (Вере Немчиновой. — Р. Б.), а Костровский — о жене. Последний стоял посредине гримерной со сверкающими фанатизмом глазами и говорил, говорил, тогда как (Зверев. — Р. Б.) притворялся, будто благоговейно внимает ему. Каждое второе предложение было цитатой из Толстого, а Вацлав напряженно слушал. Или преднамеренно, или потому, что он был, к сожалению, не только фанатичен, но и невежествен, Костровский запутал учение Толстого. Он проповедовал, что само по себе искусство не может быть оправданным, а должно иметь конечной целью духовное развитие индивидуума. Он хотел убедить Вацлава в необходимости работать для Русского балета, пока это нужно, а затем осесть на земле подобно Толстому».