Друзья, не имевшие отношения к труппе, считали Нижинского прекрасным товарищем. Русский посол Щербацкий развлекал Ромолу и Вацлава и возил на машине в свой загородный дом. Еще одним из друзей был американский посол Эдвин Морган. Французским послом оказался не кто иной, как поэт Поль Клодель. Увидев Нижинского в «Шехеразаде», он пришел в экстаз и потребовал, чтобы его представили танцору. Следующим вечером Вацлав танцевал в «Сильфидах». Поэт нашел старомодный романтизм этого балета отталкивающим и разразился эпиграммой: «II уa une chose qui est pire que le mauvais: c’est la perfection dans le mauvais» (Нет ничего хуже, чем совершенство в плохом). Клодель и молодой композитор Дариус Мийо, представитель «Шестерки», намеревались создать вместе два балета — «Сотворение мира» и «Человек и его желание», надеясь на то, что их поставит Нижинский. Позднее их замыслы были реализованы шведским балетом в хореографии Жана Берлина. В 1924 году Мийо сочинит для Дягилева музыку к балету «Голубой экспресс».
Позднее Клодель написал о Нижинском:
«Он двигался, как тигр, без малейшего напряжения переходя от одной позы к другой. Его прыжок рождался из согласованности мускульной и эмоциональной энергии, как полет птицы. Его тело представляло не ствол дерева или статую, а совершенный организм силы и движения. Не было жеста, даже самого легкого (например, когда он повернулся к нам подбородком и маленькая головка закачалась на длинной шее), который он не выполнил бы великолепно, одновременно жестоко и нежно и с поразительной властностью. Даже отдыхая, он, казалось, незримо танцует».
Мийо писал: «Как он был красив, когда оборачивался поговорить с кем-нибудь, стоящим позади его кресла. Он поворачивал голову так точно и быстро, будто и не двигал мускулами».
В Рио Нижинские подружились с молодой парой — композитором Эстраде Гуэррой и его женой, пианисткой Нининой, которые обычно поднимались в гримерную Вацлава после спектаклей. Гуэрра заметил, что Вацлав продолжает танцевать после закрытия занавеса, и Ромола объяснила ему: «Не беспокойтесь. Вацлав не сошел с ума. Просто он не может остановиться сразу после столь напряженного танца: сердце должно постепенно восстановить нормальный ритм». Годы спустя Гуэрра вспоминал:
«Нижинский неплохо владел французским языком, не совершенно свободно, но вполне достаточно для поддержания разговора. Казалось, он обожает свою жену. Она была привлекательная и симпатичная: хорошенькая, с изящной фигурой и чудесными голубыми глазами. Из танцовщиц он больше всех остальных восхищался Карсавиной и своей сестрой Брониславой Нижинской. Однако он не сравнивал их, они были очень разными. Иногда в нем чувствовалось нечто таинственное, но это не представлялось мне чем-то необычным. Я считал это типичным для славянского характера. Он был, конечно, довольно нервен, но не более чем любой художник. Умный? Да, несомненно. Одной из его самых покоряющих особенностей была искренность, природная черта его характера, без малейшей претенциозности. Естественно, он знал себе цену и хорошо представлял, кем является, но был полностью лишен тщеславия. Ни в личной жизни, ни на сцене в его поведении не было ничего женоподобного. Он хотел оставить Русский балет, чтобы идти собственным путем, и говорил, что в любом случае эти гастроли в Южной Америке станут для него последними… Когда впоследствии я услышал, что Нижинский сошел с ума, я не мог в это поверить. Ничто при наших встречах в Бразилии не предвещало этого».