Таким образом, в своем последнем выступлении на сцене Нижинский использовал Богом данный талант на благо раненых и больных.

Глава 8 1917–1950 (Ноябрь 1917 — апрель 1950)

Глава 8

1917–1950

(Ноябрь 1917 — апрель 1950)

В возрасте двадцати девяти лет Нижинский танцевал перед публикой в последний раз, хотя сам еще не знал об этом. Он всегда намеревался танцевать до тридцати пяти и уйти в полном расцвете, а затем появляться только в характерных ролях, всецело посвятив себя хореографии, а также основанию и управлению школой, где он будет учить других артистов ставить балеты. Он мечтал о специально созданном театре, где будут устраиваться грандиозные фестивали и вход на все представления будет бесплатным. В этом, как и во многом другом, его идеи опередили свое время. Но нам не суждено вспоминать Нижинского как педагога или устроителя фестивалей.

Никто никогда не увидит его выступающим в преклонном возрасте и дающим представления, которые нельзя назвать совершенными. Хотя трагедия ожидала его, но существует и трагедия другого рода, которой ему удалось избежать, — потеря сил и воображения. Его всегда будут помнить как не имеющего себе равных танцора и первооткрывателя новых форм. Здоровый телом и разумом, он прекратил танцевать.

Есть люди, которые в свете последующих событий много лет спустя напишут в книгах, будто у Нижинского уже давно обнаружились признаки ненормальности. Но он никогда не был похож на других людей, так что для его врагов и соперников не представляло большого труда распустить слухи, будто его нервность, замкнутость или склонность к толстовству были симптомами начинающейся мании. Григорьев в своих воспоминаниях, написанных в 50-х годах, рассказывает, как, наблюдая за последним выступлением Нижинского с труппой в Буэнос-Айресе, он «пытался запечатлеть в памяти его несравненный танец… испытывая уверенность, что ему уже не суждено увидеть, как тот танцует еще раз». Это было бы свидетельством интуиции, сильной, как у медиума, но мы находим этому объяснение, заподозрив вставку, сделанную редактором или переводчиком, жаждущими расцветить в английской версии переполненную фактами русскую летопись. (Вполне возможно, что этот редактор, мой старый друг Вера Боуэн, несет ответственность за описания абсолютно вымышленных выступлений Павловой и Шаляпина на открытии Русского сезона в Париже в 1909 году, а также танца Нижинского в «Карнавале» в 1910-м за год до того, как он разучил партию Арлекина, за рассказ об отчаянии Дягилева при известии о пожаре Народного дома за месяц до этого события и о нарушении Нижинским несуществующего контракта.)