Старик генерал-адъютант, взявший от жизни и службы все возможное, пришел за приказанием к своему бывшему подчиненному, тоже генерал-адъютанту и тоже украшенному двумя Георгиями, но обогнавшему его по служебному положению. Поздоровались. И Алексеев, по словам присутствовавшего там генерала Тихменева, «не садясь, как-то весь выпрямившись, подобрался и внушительным официальным тоном сказал Иванову: „Ваше высокопревосходительство, государь император повелел вам, во главе Георгиевского батальона и частей кавалерии, о движении коих одновременно сделаны распоряжения, отправиться в Петроград для подавления бунта, вспыхнувшего в частях Петроградского гарнизона“».
Иванов ответил, что «воля государя императора для него священна и что он постарается выполнить повеление государя». Тихменев вышел. Алексеев и Иванов остались наедине. Иванов, конечно, совсем не подходил к данной ему роли. Он совсем не походил на того энергичного боевого генерала, который ринулся бы на революционный Петроград и водворил в столице порядок. Алексеев, долго служивший с Ивановым, знал это лучше, чем кто-либо. И почему он провел это чисто военное назначение — является вопросом.
В 10 часов вечера, когда государь пил чай со свитой, к его величеству пришли встревоженные Фредерикс и Воейков. Государь ушел с ними в соседнюю комнату. Воейков доложил о том тревожном сообщении, которое сделал из Царского Села для доклада его величеству граф Бенкендорф, о чем сказано выше. Государь был против выезда царицы с больными детьми, но приказал передать Бенкендорфу, чтобы поезд для семьи приготовили, но до утра государыне ничего не докладывали и что сам государь ночью выедет в Царское Село.
Сообщение Бенкендорфа как бы дополняло три тревожных сообщения, полученные государем от императрицы в телеграммах того дня.
В 11 часов 12 минут императрица телеграфировала:
«Революция вчера приняла ужасающие размеры. Знаю, что присоединились и другие части. Известия хуже, чем когда бы то ни было.
В 1 час 5 минут телеграфировала:
«Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло на сторону революции.
И наконец, в 9 часов 50 минут телеграфировала:
«Лили провела у нас день и ночь. Не было ни колясок, ни моторов. Окружной суд горит.
Все вместе давало полную картину катастрофы, а фраза «Уступки необходимы» указывала на революционное значение происходящего.
Воейков передал Бенкендорфу повеление государя, сделал соответствующие распоряжения о снаряжении императорских поездов и доложил Алексееву о предстоящем отъезде его величества. Тут у него произошло недоразумение, о котором генерал Воейков пишет: