Об его политических взглядах в то время известный революционер, журналист В. Л. Бурцев говорил следующее: «В 1914–1916 годах и в начале 1917 года, во время войны, Керенский был в России представителем партии социалистов-революционеров, во главе которой за границей тогда стояли такие махровые пораженцы-циммервальдовцы, как члены ЦК — Чернов и Натансон. Керенский тогда был в рядах активных пораженцев и вел борьбу с оборонцами, с теми, кто отстаивал войну с немцами до конца. В 1916 году над Керенским висели тяжкие обвинения в сношениях с пораженцами. Несмотря на то что он был членом Государственной думы, он был накануне ареста и предания суду по обвинению в государственной измене и в сношениях с теми, кто был заинтересован в сепаратном мире и в поражении русской армии, а не по обвинению в участии в общереволюционном движении».

Фактически это обвинение Керенского было верно. Да, он был пораженец. Если же тем не менее Керенский не был тогда ни арестован, ни предан суду, то это произошло только потому, что тогдашнее оппозиционное настроение общества делало его арест очень трудным, и правительство на него не решалось. Но в конце концов от ареста Керенского спасла все-таки только революция (Суд идет // Общее дело. 1921. 29 янв.).

Таков был товарищ председателя Совета, а председатель — профессиональный революционер, социал-демократ. Отсюда понятно, почему самые вредные для родины и для армии постановления так блестяще проходили через Совет и его Исполком. Приобщившись к власти, сделавшись через два дня министром юстиции, а позже и Верховным главнокомандующим, Керенский перестал быть пораженцем, он даже сделался патриотом, но зло, и зло непоправимое, уже было сделано.

В тот день, вернувшись после завтрака домой, я нашел в квартире разгром. Вещи были перерыты, унесена пара высоких военных сапог. В столовой на столе остатки закуски, две опорожненные бутылки вина, три стакана. На мой запрос в домовую контору объяснили, что так как квартира записана на дворцовую охрану, то какие-то солдаты приходили ее осматривать. Старший дворник, явившись, советовал лучше уезжать и, уж во всяком случае, не ночевать дома. «Все может быть, ваше превосходительство, по нынешним временам, — резонно сказал он. — Нехорошо говорят про государя императора, все может быть». Я поблагодарил за предупреждение, дал на чай, принял к сведению.

Переговорив по телефону, где бы можно было переночевать, протелефонировал Белецкому. Тоном убитого, расстроенного человека, иногда всхлипывая, видимо, от душивших его слез, Белецкий сообщил, что он только что узнал, что в Думе решено про отречение государя. Все кончено. Бедный государь. Отречение — дело часов. Поезд государя уже задержан. Белецкого пока не трогали, но он уже приготовился к аресту. Советовал и мне сделать то же. Распрощались.