Пока Ольга Владимировна всецело отдавалась милым внучкам, Тетушка собирала почту из Петербурга на имя Лели и, разбирая ее, определяла, что нужно пересылать Леле за границу, а что неспешно, и оставляла до его приезда. Но мы не смели заживаться в Губаревке и наслаждаться этой идиллией. Хотя мы и были теперь спокойны за Сарны и смело могли бы прожить еще десять дней, поспеть к купчей пятого августа, тем более что совершенно были спокойны и за Дерюжинского: Витя еще раз заезжал к нему (из Москвы) и еще раз убедился, что Николай Федорович идет всей душой нам навстречу и вообще человек вполне порядочный, но, увы, теперь нас вызывали в Щавры.

Фомич продолжал нас бомбардировать своими фолиантами, теперь же он умолял скорее приехать, ибо в Щаврах разыгралась драма. Совершенно неожиданно семнадцатого июля в Щавры приехала из Киева Татá с детьми, и на третий день вышел скандал. Корветто с женой, относившейся десятилетнему пасынку мачехой, принялись за что-то нещадно стегать мальчика ремнем. Возмущенная Татá стала их останавливать, потом бросилась на брата, стала бить его, царапать и упала в обморок. «Тогда граф вылил на нее ведро помоев, – эпическим тоном писал Фомич, – очнувшись, Наталья Петровна грозила жаловаться мужу, на что граф заявил ей, что в Щаврах она распоряжаться больше не может, потому что она нищая, Щавры переведены на имя его жены, иначе сказать, принадлежат теперь не Шидловскому, а графине Мань де Корветто».

Представляю себе возмущение Татá! Она захотела телеграфировать Константину Михайловичу, но брат ей запретил. Тогда Фомич геройски вступился за бедную Татá и послал своего сына верхом в Холопеничи с телеграммой за границу и с письмом ко мне. Татá, к сожалению, подтверждала слова Фомича и умоляла спасти ее из-под ареста в Щаврах, где ей даже запрещено писать. Мы телеграфно распорядились немедленно оказать ей возможность выехать с детьми из Щавр и съехались с ней почти одновременно в «Гарни». Как всегда бодрая, оживленная, Татá, хотя и говорила о брате с возмущением, все же не падала духом, и со стороны нельзя даже было предположить, что она переживала драму женской души.

Супруг ее вступился за нее, телеграфируя Корветто оказывать Татá полное уважение. На это Корветто отвечал также телеграммой, что просит избавить его от наставлений, тогда Шидловский телеграфировал могилевскому нотариусу об уничтожении своей доверенности, но все же не настолько быстро, чтобы предотвратить перевода Щавров на имя жены Корветто, о чем мы и получили нотариальное извещение от двадцать пятого июля. Но так как Татá сообщила нам, что Константин Михайлович на днях сам приедет из-за границы, то в ожидании его она устроилась в окрестностях Минска на даче у доктора Здановнча, а мы решили заранее ехать в Петербург.