Дерюжинский сообщал нам, что все формальности с Дворянским банком из-за плацев, стотысячной закладной и пр. улажены, и он ожидает нас в первых числах августа. В Минске же все также жужжали: купчей не будет, денег не хватит, куртажники все скушали и т. п. В последних числах июля мы были в Петербурге и остановились у Лели, в Академии Наук. Красивый вид на Неву, большие комнаты облегчали нам эти летние, жаркие дни, когда каждый старается уйти от пыли, невыносимого грохота и суеты большого города подальше. Также остановилась у Лели и Кропотова, приехав по своим делам из Губаревки. Живая, отзывчивая, она принимала живейшее участие во всех наших переживаниях. Вскоре подъехали и наши компаньоны, затем появились наши куртажники и наконец приехал сам Дерюжинский и заехал ко мне возобновить старое знакомство.

Шолковский действительно сообщил нам, что он решительно ничего не имеет.

– Отчего же Вы не отвечали на наши телеграммы?

– Да что же я стану вам телеграфировать, что у меня денег нет, – невозмутимо спокойно возразил тот.

– А если бы мы не достали денег за Вас и за себя?

Шолковский только пожал плечами.

Дерюжинский заявил, что принимается за проект купчей и закладной со своим нотариусом Гревсом. Через три дня после всяческих споров и разговоров проекты были готовы и присланы нам от нотариуса на рассмотрение. В столовой у Лели в Академии был созван совет. Кроме вышеназванных лиц мы еще пригласили Салодилова и Граве, который только что совершил купчую князя Голицына на Рожище, имение в Волынской губернии, проданное им фон Мекку. Началось чтение проектов, вскоре прерванное возмущенными возгласами присутствующих и Вити в особенности.

Дерюжинский выработал в купчей целый ряд условий, ничего общего с запродажной не имевших. Условия же закладной были даже чудовищны, совсем неприемлемы; так, например, Дерюжинский имел право во всякое время, после купчей, нагрянуть к нам в Сарны и производить ревизию и кассы, и наших дел. Особенно же рельефно подчеркивалось то, что предпримет Дерюжинский, когда через год мы не устоим и не сумеем ему вовремя заплатить сто тысяч. Многое условно являлось, конечно, одной формальностью, но, в общем, весь тон был нестерпим. «Посмотрели бы Вы, как князь Голицын написал стотысячную закладную фон Мекку», – говорил Гревс, разделявший с нами наше возмущение.

Решено было объясниться с Дерюжинским серьезно. Витя с Шолковским поехали немедля вечером к Дерюжинскому. Он принял их вместе с Янихен, которая приехала из Сарн писать купчую. Накануне она любезно пригласила нас к себе пить чай в казенную квартиру своего beau-filsa, но разговоры, как водится, касались всего на свете, но только не дела. Несомненно, что именно она и влияла на такое составление проектов. Витя с Шолковским вернулись от Дерюжинского в час ночи. Они доказали ему, что новые условия купчей совершенно неприемлемы, беззаконны и противоречат запродажной. С запродажной в руках, Витя шаг за шагом разбил все новые условия, и Дерюжинский, видимо, испугался решительному тону Вити, который говорил с ним с полным сознанием своего права. Дерюжинский прятался за тещу, а та бессильно шипела. Он уверял, что нотариус напутал, ошибся, забыл; быть может, и сам не ожидая такой галиматьи, написанной не им, тещей. Было решено на другой день, шестого августа, ехать вместе к нотариусу и писать купчую заново, придерживаясь запродажной, которую писал тот же Гревс. Иначе сделка расстраивается, и Дерюжинский обязан вернуть задаток в двойном размере, т. е. семьдесят четыре тысячи. «Что же касается того, что Вы, Николай Федорович, приедете к нам в Сарны, то мы скажем Вам: милости просим, если Вы приедете к нам в гости, но если Вы явитесь к нам с ревизией, мы Вам скажем: вот вам Бог, а вот – порог!» – Витя произнес эту фразу стоя, с большим воодушевлением, жестом показывая на дверь. Янихен, выпуча глаза, просто задыхалась: такая дерзость, такая смелость говорить с «генералом» переходили все границы.