Между тем Шолковский, правда не тогда, как обещал, а позже, да в два приема, выслал обещанные мне в Минске пять тысяч. Что же касается последних трех тысяч, которые он обещал сам подвезти, то на все наши телеграммы, как из Сарн по вопросу о сделке с Рапопортом, так и из Луцка, что мы считаем необходимым продать лес, очень неопределенно отвечал: «Еду или приеду в Сарны, в Луцк».

К счастью, Кулицкий, проводивший весь день у нотариуса в составлении лесорубочного контракта, пришел нас обрадовать тем, что Рапопорт не только посылает нам эти три тысячи, но еще предлагает нам на четыре месяца десять тысяч, чтобы их довнести Дерюжинскому и тогда совсем развязаться с закладной. Такое предложение совсем осчастливило нас! Дело становилось тем счастливее для нас, что Рапопорт в декабре ехал сам в Петербург по своим делам и брался тогда довнести все деньги Дерюжинскому и снять запрещение. Лучшего оборота дел нельзя было и ожидать! Рапопорт являлся в полном смысле Deus ex machina[287]. Пресчастливы были и олевцы, в особенности когда один из них – Готсдинер был приглашен Рапопортом в клуб от скуки поиграть с ним в винт. Общее настроение вообще было повышенное. Всем хотелось что-то сделать хорошее, что-то предпринять и вместе работать. Комиссионеры наши говорили об устройстве в Сарнах заводов, о расширении хмелеводства и пр. Принимал участие в этих мечтах и Дерюжинский, которому ввиду общего благополучия мы добровольно уступили план Рейзенберга (!). Даже расчетливый Кулицкий учел невыгоды начинать процесс из-за несчастного Плеца, мы же были слишком счастливы, чтобы омрачать общее настроение: и договор с Рейзенбергом, пропущенный в купчей, был признан lapsus federis[288].

«Более блестящей, более интеллигентной сделки, как с Рапопортом редко встретишь», – уверял Кулицкий, радостно потирая руки. Радость тем понятнее, что Рапопорт дал ему за нее хороший куртаж. Получили свою награду и куртажники: Соукун одиннадцать тысяч векселями от нас, Гецов шесть тысяч от Дерюжинского. Словом, все были удовлетворены, а мы с Витей в особенности. Бледным только казался Дерюжинский с подвязанной и болевшей рукой. Еще в Петербурге он вечером шел с супругой по Литейной и был сбит с ног пьяным извозчиком, который переехал через них. После того они должны были лежать две недели. Он – с вывихнутой рукой, она – с перешибленной ногой.

– Как раз в тот день восьмого октября, – соображал Кулицкий, – когда нам всучили беззубую Баядерку!?

– Вот вы все прощаете, – обратился он ко мне даже серьезно, – а Бог за вас и наказывает.