Когда через час олевцы, прибежавшие с вокзала в усадьбу, узнали от Кулицкого о заключении нашей сделки, они подняли вопли. И они бы дали шестьдесят пять тысяч, даже больше, больше – семьдесят, семьдесят пять тысяч! Они вошли в неописуемый азарт, плакали, умоляли отказать Рапопорту, грозили на меня жаловаться Вите, который дал бы им предпочтение, как первым, совали мне в руки пять, десять тысяч. Можно себе представить гвалт, поднятый во дворе восемнадцатью еврейчиками, перебивающими сделку, хотя, торгуя две недели, и не пытались давать нам больше сорока одной тысячи. Но слово было дано, хотя Рапопорт, кажется, и опасался, что семьдесят пять тысяч олевцев меня соблазнят.

В самый разгар дебатов Соукун вошел с известием, что Дерюжинский с трехчасовым поездом по дороге в Луцк приехал в поселок к заболевшей теще. Его сопровождали Гецов и Соукун старший, наши куртажники, хотя ехали прямо в Луцк. Кулицкий, переживавший с этой сделкой Рапопорта, вероятно, один из очень приятных моментов своей жизни, полетел немедля на станцию, вытащив из поезда куртажников, сообщил им все подробности сделки и послал в поселок предупредить тещу и Дерюжинского. Последний ушам своим не поверил, просто глаза вытаращил: как на шестьдесят пять тысяч лесу в Сарнах, где по его мнению совсем не было лесу?! Но так как Рапопорт только что на сто пятьдесят тысяч купил лесу в Чериковском уезде у сестер Янихен[283], и вообще в семье их пользовался большим почетом, Николай Федорович выразил большое удовлетворение и заявил, что пойдет на все комбинации, разрешит рубку леса до полного погашения закладной и пр. Со своей стороны, Рапопорт, узнав о таком благоприятном отношении к его сделке и услышав о нашей тревоге из-за трех тысяч, которые грозили запоздать, предложил перехватить у него эти три тысячи. Словом, все это было одним из чудесных спасений в последнюю минуту, когда невольно восклицаешь: Боже мой! За что такое счастье и все сразу?!

Не успели мы сесть обедать, как подали две телеграммы. Одна была от Оленьки, предупреждавшей о своем выезде из Владикавказа: Тетя, ожидавшая ее с обычным тревожным нетерпением, наконец успокоилась, что ее малышка, ее Liebchen, к ней возвращается. Вторая телеграмма была от Вити. Он умолял приехать к нему с ночным поездом: пять тысяч, высланные телеграфом Шолковским, не получены. О! Этот «халат» был верен себе! Как ни грустно было опять оставлять Тетю одну, но нужно было, не откладывая, выехать в Луцк.

Теплой лунной ночью потянулись мы на вокзал в двенадцатом часу ночи. В мое отсутствие Павел прибыл с экипажем с нашими щавровскими любимцами из Бобруйска, и я ехала теперь с Рапопортом в своем фаэтоне на вороной паре. За нами в бричках ехали Кулицкий, Гецов, Соукун-старший и еще трое из олевского товарищества в надежде, что в Луцке Витя заступится за них. Во всем этом деле огорчение олевцев было единственным облаком, но и оно скоро рассеялось. Дорóгой Кулицкий сообщил мне, что олевцы вошли с Рапопортом в соглашение, решили покупать лес и работать сообща. Причем, олевцы были несказанно польщены работать с таким тузом, и их отчаянно печальные физиономии стали радостными.