В тот же вечер я собралась обратно, оставляя Горошко в Могилеве для соблюдения еще каких-то формальностей. Ночью он получил три телеграммы на мое имя и перетелеграфировал их мне в Минск, где приходилось весь день ожидать вечернего поезда на Сарны. Две телеграммы были от Вити: «Обещанных денег от Шолковского не было, а Дерюжинский завтра едет в Луцк». Третья телеграмма была от Кулицкого: «Думаю с лесом покончить сегодня». Я только что перевела Вите девятьсот рублей, которые наскребли в Минске на нескольких счетах, и поднималась к себе в номер по лестнице «Гарни», на ходу читая эти телеграммы, когда швейцар Александрович сообщил мне, что и Шолковский заезжал в «Гарни» до вечернего поезда в Вильну.

– Как в Вильну, где же он сейчас?

– В общественном собрании обедает с Булгаком, которому продал лес.

Я велела Александровичу немедленно его вызвать по телефону. Вскоре затем Шолковский приехал ко мне из собрания и с обычным спокойствием заявил, что он действительно едет в Вильну, а не в Луцк, но что он все-таки выслал Вите телеграфом пять тысяч, остальные же три тысячи подвезет сам в конце недели. Я только покачала головой, особенно, как он стал настаивать «не торопиться с продажей леса», забывая, что недохват даже этих трех тысяч ставит нас теперь в критическое положение. Мало мы их видели этих критических положений благодаря ему! Спорить с ним не стоило. Он обещал поспеть к купчей с тремя тысячами. Я телеграфировала Вите о высланных пяти тысячах и вечером выехала в Сарны, твердо решив, что если Шолковский не подвезет вовремя эти три тысячи, без разговора продать лес.

На другой день в Сарнах на вокзале меня встретили олевцы с жалобами, что Кулицкий не хочет с ними кончать. Они давали уже сорок две тысячи, конечно, почуяв конкурента в Рапопорте, который, приехав в день моего отъезда в Могилев, четвертый день сидел в Сарнах, ожидая моего возвращения. Он проводил весь день в лесу, a когда возвращался домой, Антося угощала его щукой, которую она умела приготовлять с особенным искусством, а по вечерам он вел беседы с Тетей, так что ей не так уже было скучно. Теперь Кулицкий сообщил нам, что Рапопорт решил взять оба пятилетия, т. е. пятьсот пятьдесят десятин за шестьдесят пять тысяч наличными. Такой цены еще никто не давал. Продолжать деликатничать с Шолковским было безрассудно, и потому, переговорив с Рапопортом, я, нисколько не колеблясь, дала ему полное согласие за себя и за Витю, зная, что это осчастливит его: это же означало освобождение от закладной Дерюжинского. Была счастлива за нас и Тетя, которой Рапопорт внушал полное доверие. Она за эти четыре дня ближе познакомилась со всеми сарновскими делами и писала Леле вполне успокоительные письма об этом «богатейшем имении».