Многочисленные обращения, международное внимание и постоянные разговоры близких и друзей постепенно делали свое дело. Гарибальди помнил свой опыт работы в сардинском парламенте в начале прошлого года и то, как депутаты позволили Кавуру отдать Ниццу и Савойю Наполеону III. Он нелестно отзывался о парламенте и считал, что там находятся говоруны («сборище политиканов»[566]), которые мало что практически делают для страны, поэтому его первоначально не привлекла перспектива стать депутатом, несмотря на многочисленные предложения участвовать в выборах нового итальянского парламента. Однако весной Гарибальди передумал и 31 марта телеграфировал в Неаполь, что готов баллотироваться от этого города. Не сомневаясь в своем избрании, Гарибальди уже 1 апреля ступил на материковую землю в Генуе, а на следующий день отправился в Турин.

Появление Гарибальди сразу подстегнуло всех, кто был недоволен последними изменениями в стране, успехами умеренных либералов и персонально Кавура. В очередной раз Гарибальди стал знаменем, вокруг него начали объединяться противники правительственного курса.

Виктор Эммануил II, ощущая чересчур боевитый настрой Гарибальди, незамедлительно пригласил его на встречу, в ходе которой попытался сгладить противоречия между народным кумиром и Кавуром. Король Италии, предвосхищая чувства собеседника, сказал, что ему было очень тяжело потерять прародину своей династии, но он пошел на это, и Гарибальди также может смириться с утратой родного города. На что Гарибальди ответил, что торговля Ниццей была самым плохим шагом Кавура.

В столице Гарибальди не сдерживался и в открытую осуждал Кавура, правительство и депутатов. Такие воззрения вызывали одобрение и овации части политического истеблишмента. Подогретое прессой и слухами общественное мнение в Турине было взбудоражено. Надвигались хмурые серые тучи — назревала гроза…

10 апреля 1861 года на трибуну в зале заседаний нижней палаты итальянского парламента поднялся Рикасоли. В своем обращении он сказал, что каждый депутат был ранен словами, приписываемыми генералу Гарибальди, оскорблявшими как величие парламента, так и неприкосновенность короля. Но он отказывается верить, что Гарибальди мог их действительно произнести. Летом 1859 года он и Гарибальди пообещали друг другу выполнить свой долг перед страной. «Он выполнил свой долг, а я выполнил свой»[567], — подчеркнул Рикасоли. Поэтому не может быть, чтобы генерал оскорбил короля или парламент. Король — освободитель Италии, и нет ни первых граждан, ни последних. Если кто-то был удостоен чести выполнить свои обязательства в более широкой сфере, то им не следует присваивать себе особую славу или ставить себя выше закона, а смиренно поблагодарить Бога за эту предоставленную возможность. Поэтому, завершал свое выступление Рикасоли, не верится, что Гарибальди мог употреблять оскорбительные слова.