Речь Рикасоли была встречена аплодисментами большей части депутатского корпуса, но не все разделяли точку зрения флорентийца. Гарибальди проходил курс лечения от ревматизма и отсутствовал в зале, и его сторонники продолжали полагать, что Кавур не способен объединить страну, парламент занимается говорильней, а истинные герои, кто в прошлом году отвоевал половину полуострова, подвергаются гонениям.

В стенах палаты депутатов намечалось рассмотрение доклада о военной реформе, в том числе вопроса о дальнейшей судьбе Южной армии, который был отложен до момента выздоровления Гарибальди. Министр Фанти и другие военные были против того, чтобы приравнивать волонтеров к профессиональным солдатам и массово включать добровольцев из Южной армии в ряды итальянской королевской армии. Гарибальди был сторонником вооруженного ополчения[568], с кем он освободил юг Италии и собирался отвоевать Рим и Венецию. Генерала возмущал тот факт, что его героические бойцы не были окружены особым вниманием, а власть на юге отличалась черствостью.

Днем в четверг, 18 апреля 1861, года Гарибальди появился в палате депутатов. Он был одет в красную рубашку, южноамериканское клетчатое серое пончо и держал в руках сомбреро. Статная фигура с длинными волосами, тронутыми сединой. Импозантный облик генерала контрастировал с внешним видом большинства депутатов и самой процедурой проведения заседания законодателей. Невольно взоры всего зала обратились к верхним левым рядам, где расположился Гарибальди посреди своих сторонников. Как новый член палаты, он принес присягу депутата. В этот момент депутаты уже обсуждали доклад военного министра, в котором значительное место отводилось Южной армии. Фанти настаивал на неразумности включения в ряды регулярной армии волонтеров и сформированных из них частей. В качестве примера приводились назначения и продвижения в Южной армии, какие не могли бы иметь места в регулярных частях итальянской армии. Левая часть зала, возмущенная такими сравнениями, зашумела, а правая аплодировала. Раттацци призвал к порядку.

Криспи и Биксио предложили, чтобы доклад военного министра был распечатан для публичного распространения, но Фанти и Рикасоли решительно выступили против. Тогда со своего места поднялся Гарибальди. В руках у него было несколько листков, он надел очки. В зале повисла тишина. Генерал поблагодарил Рикасоли за обращение к нему по поводу Южной армии, потом, заглядывая в свои записи, начал говорить, что он отвергает любые обвинения в том, что несет ответственность за существующий дуализм. Он слышал предложения о примирении, но только на словах, а действия всегда расходились с делом. «Я человек дела, — продолжил он. — Каждый раз, когда этот дуализм мог нанести вред великому делу моей страны, я уступал и всегда буду уступать. И все же, считая себя не таким, как кому-то угодно, я обращаюсь к совести этих итальянских представителей, чтобы сказать — могу ли я протянуть свою руку тому, кто сделал меня иностранцем в Италии»[569]. В ту же секунду восторженные крики и шум поднялись на галерке для посетителей и в левой части зала. Председатель палаты обратился к присутствовавшим с требованием восстановить порядок или он будет вынужден приказать очистить трибуны.