— Я должен увидеться с тобою наедине. Спроваживай гостей, и я отвезу тебя домой.

Не в силах вымолвить ни слова, я лишь кивнула. Не было никакой возможности воспротивиться неизбежному…

Сильный дождь успокаивающе барабанил в окна. В темноте комнаты еле светились последние, затухавшие красные угольки за каминной решеткой. Двое, насытившись любовью, покоились на ложе. Все слова, которые обычно говорятся до пожара страсти, медленно произносились сейчас, вдогонку ей. Как будто необходимость ухаживать возникла после наслаждения, захлестнувшего все органы чувств в идеальном любовном соитии. Слова появлялись с такой неторопливой значительностью, что раскаты грома выполняли в разговоре роль знаков препинания божественной силы.

— Почему же, — спрашивал он, — ты вообще ни разу… за все это время… не дала о себе знать?

Я улыбнулась и заметила:

— Женщины тебя избаловали. Ты забыл, что охотником должен быть мужчина…

— А если мужчина настолько зажат, весь закован внутри себя, что не может двигаться, будто парализованный?

— Это ты-то? — недоверчиво расхохоталась я. — Как такое может быть? Ты же экстраверт, обожающий шумные сборища, самый компанейский из всех, самый коммуникабельный…

— И самый несчастный, — резко прервал он. — Я почему-то думал, что ты это понимаешь.

— Ну, отчего сразу «самый несчастный»? Мало кому из мужчин так повезло, как тебе!

— Да у тебя ведь то же самое… Отчего ты такая несчастная?

Я отстранилась от него и спросила:

— Почему ты так решил?

Руди потянулся ко мне, вновь принял в свои объятия.

— Несчастье в тебе воззвало к тому, которое во мне…

— Так вот чем для тебя было наше соитие? Взаимной реакцией двух несчастливцев?

— А разве не в этом часто и заключается любовь?

— Я не сказала «любовь», — поспешно возразила я. — Я использовала другое слово.

После недолгого молчания он очень тихо проговорил:

— Сейчас я не могу назвать себя несчастливым. И любовь вполне возможна…