Возможно, все это некий морок, попытка оправдать действия, которые я в принципе считала непростительными. Причем я повела себя так импульсивно, с таким самозабвением, настолько непохоже на меня, что я более себя не понимала. Я ли это, та женщина, что привела — да еще с такой естественностью — полного незнакомца в свою спальню? Правда, Руди не такой уж незнакомец… И мне казалось, что я его всегда знала… В самом деле?.. Быть может, именно так возникает сентиментальное оправдание торжества чувств над разумом, какое у других женщин я всегда находила совершенно недостойным?
А что же Руди? О чем его мысли? Считал ли он произошедшее очередной легкой победой? Да нет, мне так не показалось, вряд ли. Я успела ощутить, как глубоко коренится в нем чувство несчастья, насколько искренне он попытался потянуться ко мне из самой сокровенной части своего «я». Я не могла обмануться… или все же могла? В конце концов, он актер и, более того, опытный любовник, привыкший оценивать женщину и точно знающий, какой подход к ней окажется максимально удачным. Но все это мое самокопание прекратилось, как только я получила огромный букет цветов с запиской от Руди:
Пола Негри и Рудольф Валентино, 1926
Мы с Руди некоторым образом становились пленниками фантазий, затрагивавших столь многое в наших жизнях. Наши радостные и грустные переживания, наши восторги часто определялись набором образов из мира кино, к которому мы принадлежали. Обычный человек, возможно, воздаст должное любви, просто подарив духи или вино, однако подобные жесты представлялись несущественными для тех, кто жил подобно Руди. Экспансивность его поведения в моем доме на следующий вечер следует оценивать с учетом этого, и, соответственно, его нужно простить.
В тот вечер я приказала накрыть ужин на столе перед камином в моей комнате. Руди пришел с такой огромной охапкой красных роз, что едва мог удержать ее в руках, однако попросил не ставить цветы в воду. Он загадочно улыбался, а после того, как мы поужинали, оборвав лепестки с каждого цветка, разбросал их по моей постели. Лепестки стали мягчайшей, бархатистой подстилкой для наших тел, воздух наполнился ароматом розового масла, и мы с восторгом предавались любви в этом цветочном будуаре до самого рассвета.
На его лице, сиявшем в ореоле раннего утра, вдруг проявилась глубочайшая печаль.
— Завтрашний день уже настал. До чего же быстро пролетела ночь. И цветы уже вянут. Я обожаю тебя, Полька, — нежно говорил он, а руки его тем временем ласкали мое тело. — Что ж, будем благодарны тому, что есть… Тому, что мы способны ощутить…