Как только все мои дела в Европе были улажены, пришло время отправляться в Голливуд на съемки моего первого звукового фильма. Глен отвез меня в Саутгемптон, поскольку хотел проводить. Моя каюта была вся в цветах самого разного сорта, в том числе стояла огромная корзина с каллами. Едва я увидела их, как принялась истерически кричать:

— Уберите их отсюда! Немедленно!

Стюард тут же унес их прочь, а Глен обнял меня, пытаясь привести в чувство. Он мягко спросил:

— В чем дело, дорогая?

Все еще дрожа всем телом, я прижалась к нему на несколько мгновений, прежде чем смогла выговорить:

— Прости, пожалуйста. Это суеверие. Именно эти цветы…

с самого раннего детства, сколько себя помню… эти каллы означали смерть и несчастье.

Он сложил ладони, обхватил ими мое лицо.

— Ну-ну, не падай духом, дорогая. Я приеду в Голливуд, как только будет оформлен развод. Обещаю.

— Я хочу, чтобы ты пообещал еще кое-что, — сказала я.

Улыбнувшись, он ответил:

— Ну, сначала я должен знать, что именно.

— Ради меня, пожалуйста, не участвуй больше в автогонках, не летай на самолетах, перестань заигрывать со смертью.

— Я же заговоренный, — небрежно бросил он. — Умирать буду скорее всего от свинки или ветрянки, или еще от какой-нибудь детской хвори.

Тут он заметил, что мое лицо искажено страхом, и мгновенно оставил свой шутливый тон.

— Ну что ж, ладно. Хочу лишь одно сделать напоследок — побить собственный рекорд перелета из Лондона в Кейптаун. Последний раз мне не повезло, а я знаю, что могу скостить несколько часов полета. И вот после этого я стану пай-мальчиком и никогда не буду пилотировать ничего более опасного, чем модели самолетов… Ты, дорогая, не будешь возражать, чтобы я совершил этот последний перелет, да?

Я только вздохнула.

— Ты все равно сделаешь по-своему, что бы я тебе ни сказала. Но после этого — все, не нужно больше рисковать.

— Обещаю, что это будет последний полет, — сказал он утешительным тоном. А я никак не могла от него отойти, все целовала и целовала, не хотела от себя отпускать…