Пола Негри в фильме «Ночное танго», 1937

К тому времени власти национализировали кинокомпании и требовали, чтобы каждый сценарий перед началом работы над фильмом был представлен на одобрение в Министерство пропаганды. До сих пор я была единственной, кто получил право решать, в каких фильмах сниматься, так как еще при подписании контракта с УФА настояла на том, что сама буду одобрять сценарий предлагаемого фильма. Теперь же власти отобрали у меня это важное условие, которое способствовало развитию моей кинокарьеры. Теперь чиновники министерства неожиданно, без каких-либо объяснений отвергали каждый сценарий, какой я находила приемлемым, например экранизации таких знаменитых произведений, как «Кукольный дом» Ибсена и «Нана» Золя.

Я чувствовала, что отношение ко мне становилось все более враждебным, но не могла понять, с чем это связано. Может быть, все изменилось в связи с моим иском во французском суде, откровенно показавшим, что мне совершенно не нравятся слухи, будто я любовница Гитлера? Или потому, что я открыто отказывалась прекратить отношения с теми из своих друзей и коллег, которые были евреями?

Настал момент, когда мое терпение лопнуло, и я направилась в министерство, чтобы там напрямую задать свои вопросы. Меня пригласили пройти в кабинет к одному из ближайших помощников Геббельса, и тот, что называется с порога, заявил: ничего подобного нет, и они никак не ущемляют мои права.

— Все, о чем вы говорите, — сказал он, — не имеет никакого отношения ни к вам лично, ни к вашей творческой работе. Единственная причина, по какой ваши предложения отклоняются, связана с тем, что такие сюжеты кажутся несвоевременными…

— Что за нонсенс! — взорвалась я. — Все мои фильмы приносили огромный доход. Это единственные фильмы, сделанные в Германии, которые сегодня показывают во всех европейских странах. Почему бы не продолжить добиваться новых успехов? Зачем нужно задерживать съемки моего следующего фильма? — Видите ли, — вкрадчиво сказал офицер, — честно говоря, фильмы, какие хотите снимать вы, вообще не имеют пропагандистской ценности. Мы считаем, что настало время добавить некоторые… — тут он улыбнулся, — …нюансы в сценарии ваших фильмов.

Я не собиралась участвовать в подобных играх, поэтому твердо ответила:

— Я буду играть роль в любом фильме, в котором речь идет о сложных жизненных проблемах, но не буду сниматься в кинокартинах с какой-либо политической подоплекой.

Так я объявила о начале личной холодной войны с Геббельсом. Отныне министерство отвергало любое мое предложение, а я возвращала непрочитанным любой сценарий, который они присылали мне. Они сдались лишь после того, как я распустила слух, что уезжаю во Францию и там буду ожидать, когда они предложат мне что-то пригодное. Я тогда не понимала одной простой вещи: их поражение в нашем противостоянии произошло только из-за того, что я была для них важна в качестве источника крупных валютных поступлений из-за рубежа, которые требовались для перевооружения армии. Киностудии выдали, наконец, разрешение на мое участие в фильме «Ложь во спасение»: это трагическая история одной певицы, пытавшей оградить своего сына от клейма незаконнорожденного. Режиссером фильма пригласили итальянца Нунцио Маласомма[343], и мы уже довольно скоро были готовы предстать перед киносъемочными камерами. На роль сына пригласили талантливого новичка, его звали Герман Браун[344]. По иронии судьбы он оказался братом Евы Браун[345], которая в течение многих лет была любовницей Гитлера и действительно в ее «руках была сосредоточена реальная власть». В конце концов Гитлер узаконил отношения с Евой, совершив брачную церемонию в день, когда Третьему рейху вот-вот уже должен был прийти конец, за несколько мгновений, как они оба совершили самоубийство.