Пока я находилась в берлинской клинике, произошел аншлюс[348], и гитлеровские войска вошли в Австрию, однако ведущие мировые державы даже шепотом не выразили протеста против этого. Всех нас снедал страх, что может начаться новая мировая война, потому что уже были призваны резервисты, а из клиники, где я лежала, мобилизовали почти всех врачей. Пациентов лечили теперь лишь несколько пожилых медиков и кое-какие интерны, причем все они были настолько перегружены, что просто не имели физической возможности следить за состоянием каждого больного даже в самых тяжелых случаях.

Меня обихаживал молодой студент, будущий врач. Он казался мне внимательным, деликатным, предупредительным. Однажды я спросила его:

— Почему Гитлер способен добиваться у молодежи такого рабского послушания и преданности?

Его глаза тут же сверкнули, являя фанатичный идеализм, и он с воодушевлением в голосе заявил:

— На него достаточно лишь взглянуть… достаточно услышать его голос… и уже возникает желание умереть за него!

Я была полна сочувствия и жалости к людям старшего поколения. Они оказались обреченными, попав в ситуацию, на которую никак не могли повлиять. Они смогли выжить в годы прошедшей войны, пережили страдания, связанные с ее последствиями, а теперь столкнулись лицом к лицу с будущим, испытывая страх, что могут повториться старые ужасные времена. Их лишили законных прав молодые люди, исполненные диких, романтических представлений, и вот теперь этой молодежи принадлежала вся Германия, причем она с нетерпением, с огромным энтузиазмом стремилась отдать свою жизнь во славу своего фюрера…

По прошествии нескольких недель меня выписали из больницы, и я тут же отправилась в дом, который сняла близ Ванзее. Съемки нового фильма должны были начаться незамедлительно, поэтому не могло быть и речи, чтобы провести отпуск на Ривьере.

Однажды утром мне понадобилось съездить в Берлин, чтобы пройтись по магазинам, но когда я увидела, что там творится, мое сердце практически замерло от ужаса, перестало биться. Весь центр города, казалось, был охвачен пожаром. На облаках были отсветы жаркого, ярко-алого огня, бушевавшего где-то в кварталах близ Унтер-ден-Линден, оглушающе ревели пожарные машины. Транспорт застыл в пробках, автомобили направляли по другим маршрутам, вокруг этой части города и тех улиц, что были запружены добровольными пожарными. Несколько минут выли сирены воздушной тревоги, и я мельком углядела часть самолета, который упал на одну из улиц в закрытой сейчас к проезду зоне. Я подозвала полицейского, спросила его, что происходит, однако он ничего не ответил, а лишь печально покачал головой и отправился куда-то исполнять свои обязанности. Между тем вокруг царила паника. От одного автомобиля к другому мгновенно разлетелись самые разные слухи, огромная пробка неподвижных машин запрудила все от площади Потсдамер-плац до самого начала Курфюрстендамм. Казалось, что вражеская авиация бомбила город с раннего утра и, сбросив зажигательные бомбы, устроила пожары в сердце столицы. Все со страхом вглядывались в небо, но, как ни странно, там не было иных самолетов, кроме немецких. Получалось, что началась необъявленная война, но никто не знал, с кем именно.