В 1953 году расчистили, наконец, участок под строительство церкви. Мы приехали на Вест-Эдамс-бульвар, чтобы присутствовать при закладке краеугольного камня. Это была простая и трогательная церемония, во время которой была выражена особенная признательность отцу Кжеминьскому за его самоотдачу и приверженность делу. Я сказала маме на ухо:

— Ох, если бы он только мог быть здесь…

Она успокаивающе погладила мою руку и промолвила:

— Думаю, он наверняка сейчас здесь, с нами.

Сверкающее, белоснежное строение новой церкви заслуженно вызвало восторженные возгласы прихожан, которые пришли на первое богослужение в 1955 году. Фасад у нее был современным, но внутри — элементы готики во внутренних сводах, на витражах — изображения польских святых. Солнечные лучи, проходившие сквозь стекла внутрь в то утро во время мессы, одарили верующих россыпью ярких цветных пятен. Мы с радостью обошли костел вдоль стен, разглядывая четырнадцать прекрасно выполненных изображений Крестного пути. Их изготовили в Италии по заказу Маргарет, которая и пожертвовала их для новой церкви.

Мозаичный запрестольный образ Ченстоховской Божьей Матери напомнил мне о нашем с мамой первом паломничестве почти полстолетия назад. Время пролетело так быстро, как будто все было как во сне, за одну ночь. В какой-то миг я поймала себя на том, что могла бы вновь проснуться в нашей каморке на чердаке, в доме на Броварной, дрожа от холода варшавской зимы, спешно натягивая на себя одежду при тусклом свете вотивной свечи, поставленной с мольбой Мадонне — и это вдруг не показалось мне немыслимым. «Ну, нет уж, ни за что! — раздался возглас внутри меня, — Не позволяй всему начаться с самого начала!» Я молча поглядела на любимую матушку и дорогую подругу. Я была довольна жизнью, у меня было все что нужно, и все мои молитвы с просьбой даровать мне чудесное будущее, что я высказала давным-давно в Ченстохове, все-все сбылись, сверх всяких ожиданий. Правда, я не понимала тогда, в детстве, что каждую молитву, которая сбудется, потребуется искупить и мне придется заплатить страданиями за все мои успехи. Но я и по сей день не ропщу, я никогда, ни разу не роптала. Вместо этого я лишь удивляюсь, до чего же юной была в ту давнюю пору, что даже не понимала, бывает ли иначе.

После мессы мама настояла, чтобы мы неторопливо обошли вокруг «ее» церкви. Разглядывая каждую деталь, она лишь кивала, и ее лицо светилось довольством. Все было сделано как надо. Крепко сжимая мою руку, мама вся сияла своей невероятно милой улыбкой.

— Отец Кжеминьский был бы доволен, — сказала она. — Теперь я могу умереть спокойно.