И вдруг через три года я увидела совсем другого Булата. Это было осенью 1987 года – в Доме кино показали фильм Абуладзе «Покаяние». Оба зала – Большой и Малый – были забиты до отказа. Царило напряженное ожидание. А потом наступила тишина, будто у всех сразу перехватило дыхание от увиденного. После окончания просмотра, спускаясь из Малого зала, увидела на лестнице возбужденного Булата, окруженного друзьями. Среди них был и Юра Карякин. Споров не было, но было какое-то радостное обсуждение. И вдруг Булат произнес: «Ну вот теперь все сказано. Теперь все переменится».

Перемены действительно пришли, и эти маленькие и большие победы мы «приближали, как могли». Многие писатели, публицисты, ученые ринулись в политику. На уличные демонстрации выходили тысячи москвичей, в основном из интеллигенции. Булат в политику не пошел, но много выступал в печати, охотно давал интервью. Видно было, что его интересовало всё – политика, экономика, всё, что происходило вокруг. Но сам он от московской суеты скрылся в маленьком домике в Переделкино, на улице Довженко, недалеко от железнодорожной платформы «Мичуринец». А вот теперь и мы оказались жителями писательского поселка, о чем не осмеливались и мечтать.

Октябрьские события 1993 года застали нас всех врасплох. Булат, помнится, был очень болен, простудился, лежал с высокой температурой. Но, узнав о том, что творится в Москве (штурм Останкино, призывы Руцкого к штурму мэрии и Кремля), настаивал в разговоре с зашедшими к нему Адамовичем и Карякиным на том, что необходимо действовать быстро и целенаправленно. В Москву ночью, с последней электричкой, рванул Юра Щекочихин. На телевидение он пробиться не смог. Поехал на радиостанцию «Эхо Москвы» и организовал оттуда выступления и Окуджавы, и Адамовича, и Карякина, а через Карякина – и Горбачева, и А. Н. Яковлева, и других политиков.

Б. Окуджава, Ю. Карякин, Б. Сарнов обсуждают фильм «Покаяние». 1987

Ночь с 3 на 4 октября была тревожной. Все мы почувствовали, насколько хрупок демократический режим. Держались вместе. Когда мятеж был подавлен, смотрели по телевизору, как покидали Белый дом его «героические» защитники. Меня поразила твердость убеждений Булата. Никаких колебаний насчет того, что это была попытка коммуно-фашистов повернуть всё вспять, у него не было, как и у нас.

Иногда мне приходилось выступать в роли посыльного и связного. Карякин отправлял меня с важными письмами к Булату Шалвовичу, всегда предварительно договорившись о возможности зайти к нему.

Однажды мой визит к Булату неожиданно обернулся долгим и серьезным разговором. Его заинтересовал мой рассказ об увиденных еще в начале шестидесятых на Кубе «революционных бесах»; о безжалостной зачистке Фиделем Кастро своих личных врагов и потенциальных соперников; о том, насколько нетерпим и жесток был «идеалист» (вовсе не такой уж идеалист!) Че Гевара. Особенно внимательно Булат слушал о подготовке современных террористов Латинской Америки, главным образом на Кубе, в Никарагуа и до недавнего времени и в наших советских спецшколах и тренировочных лагерях, об их расширяющихся связях с наркобизнесом. И вдруг требовательно сказал мне: «Вот об этом и надо писать. Надо все рассказать. Терроризм – это серьезно и надолго».