Открытое письмо Шенталинского долго блуждало по инстанциям и в конце концов попало в Политбюро ЦК КПСС, к счастью, в руки Александра Николаевича Яковлева. А тот отправил его в КГБ и прокуратуру с резолюцией:
Тем временем Виталий обратился к тем писателям, которым доверял и был уверен, что тема поиска литературного наследия репрессированных им близка, важна. Позвонил Булату Окуджаве. У него и собрались на первое заседание. Пришли поэт Анатолий Жигулин, бывший узник Колымы, Олег Васильевич Волков, двадцать семь лет проведший в лагерях и ссылках. Позвонили прозаикам Камилу Икрамову и Юрию Давыдову, тоже имевшим печальный тюремный опыт. Все они тогда еще были живы. К ним присоединились Юрий Карякин. Созвонились с Виктором Астафьевым, подключился друг Виталия поэт Владимир Леонович. Они составили костяк комиссии. Это была сила.
Примерно год ушел на официальное признание. Первоначально председателем ее назначили Карпова, первого секретаря Союза писателец СССР. А когда развалился Союз писателей, Карпов отошел от дел, и Шенталинский стал де факто председателем комиссии. Но прошел еще год, прежде чем он открыл на Лубянке первое следственное дело.
Вначале он предполагал, что было репрессировано около 1500 литераторов. К концу его буквально титанической двадцатилетней работы воскресили три тысячи имен.
Летом 1992 года он со своим другом Володей Леоновичем поехали на Соловки, туда, где размещался первый советский концлагерь, где начинался ГУЛАГ. Настроение было отвратительное: работу комиссии саботировали, КГБ перекрыл им кислород. Они собирались написать и опубликовать протест. Но, вернувшись в Москву, Виталий решил посоветоваться с Юрием Карякиным, который стал членом Президентского совета.
– Ни в коем случае! Таким наскоком Лубянку не напугаешь, а спугнешь и все испортишь, – обдал Виталия холодным душем Юра. – Продолжайте действовать, как раньше: давите… А я со своей стороны могу подключиться как народный депутат, поднять этот вопрос на съезде. «Он был, конечно, прав, – признал Виталий, – Лубянка, как раковина, приоткрылась, но одно неосторожное движение – и захлопнется вновь, да еще и руку отхватит. Спасибо Карякину! Вовремя меня остановил».
Знаю, что Карякин советовался и с А. С. Черняевым, и с А. Н. Яковлевым. Силы сопротивления внутри Федеральной службы безопасности (бывшего КГБ), самого зловещего ведомства страны, были велики.
Работа у Виталия была адова. Каждый день он приходил на Лубянку и работал по восемь часов в отведенном ему уголке. До рези в глазах переписывал в блокноты документы и протоколы допросов. Потом ему разрешили наговаривать текст на диктофон и, наконец, ксерокопировать некоторые документы и рукописи писателей. Ему помогали два человека: глава Отдела архива генерал Анатолий Краюшкин и прокурор А. Валуйский. Прокурор брал на себя реабилитацию репрессированных писателей, а Краюшкин содействовал розыску дел репрессированных. Шенталинский окрестил их группу «Антитройкой» в противовес тем «тройкам», что в годы террора безжалостно уничтожали писателей.