И вдруг… честный, эмоциональный рассказ о человеке, который помог Евгении Александровне в самые трудные годы.

Фадеев принял Женю Таратуту, как только вернулся в Москву из какой-то командировки. Из всех, кто ожидал в приемной большого писательского начальника, выхватил глазом ее и увел в кабинет.

– Ну, рассказывайте!

В ответ Женя только покачала головой, достала свой блокнот и начала писать. Писала и одновременно шевелила губами. Фадеев договаривал слова за нее. Обнадежил, что добьется отмены высылки, добьется возвращения семье квартиры.

Через какое-то время от него позвонили и сказали, что она должна явиться на Лубянку в такой-то день, в такой-то час, в такой-то подъезд. Всё решено.

И она получила свой паспорт и справку об отмене ссылки. Фадеев добился пересмотра дела для всей семьи, помог вернуть конфискованную квартиру. Устроил Евгению на работу литературным редактором в редакцию журнала «Мурзилка».

Но когда в 1950 году ее арестовали и приговорили к пятнадцати годам заключения, Александр Александрович с горечью сказал матери: «Теперь я ничего сделать не смогу».

Но и в лагере Евгения Таратута, ставшая полным инвалидом после пыток, сохранила свои бойцовские качества. В 1952 году написала депутату Верховного Совета СССР, члену ЦК Александру Александровичу Фадееву заявление, в котором не просила, а требовала наказать ее следователя, который «опозорил свой мундир, нарушил закон».

«Тебе только прибавят срок! – говорили ей в лагере. – Только хуже будет!» Но хуже было некуда, а срок – пятнадцать лет! – все равно не протянуть. Так думала эта отважная молодая женщина.

До Фадеева ее заявление не дошло, но к «делу» его подшили как отягчающий материал. А уже после смерти Сталина, когда ее мама стала хлопотать и дело взяли на пересмотр, это заявление сыграло решающую роль. Верховный суд реабилитировал Е. А. Таратуту в 1954 году, она вернулась в Москву.

И была еще одна, оказавшаяся последней, встреча ее с Фадеевым в августе 1955 года. У него дома, в рабочем кабинете.

Фадеев слушал ее рассказ о лагере, не скрывая слез. Потом говорил почти бессвязно: «Я ему верил! Верил… Думал – так нужно… Что я наделал! Всё – наоборот! Всё – рухнуло… Это полный крах… Что я сделал с Василием Гроссманом!..»

«Ему нужно было, необходимо было покаяться, – объясняла мне Евгения Александровна. – Очевидно, я была подходящей слушательницей».

Не прошло и года, в мае 1956-го Е. А. Таратута пришла в Колонный зал проститься со своим защитником.

* * *

Были у Евгении Александровны и другие рассказы, не такие мрачные. С юмором поведала она мне историю о Войнич и Софронове – долгие годы он был главным редактором журнала «Огонек».