Вот он и покаялся, по-карякински. Вышел на трибуну Ученого совета и сказал:

– Я глубоко раскаиваюсь. – (Пауза. Тишина. Карякин и потом умел закатывать такие качаловские паузы.) – Раскаиваюсь в том, что мы не довели расследование до конца. А дело совсем не в докторской Щипанова, а в его доносах. И еще в том, что все вы его покрываете.

Исключили единогласно. А Щипанов уже в коридоре сказал своему аспиранту: «Годом раньше – быть бы тебе лагерной пылью». Но посадить «расследователя» Щипанов уже не мог. Сталин умер. Шел 1954 год. Правда, «оттепель» еще не наступила. Через год Карякина восстановили в аспирантуре. Но тогда это была настоящая проверка на прочность.

Четыре года после окончания аспирантуры (1956–1960) проработал Карякин научным редактором журнала «История СССР». Это были годы серьезной работы и беспрерывного чтения.

Юрий Карякин, аспирант философского факультета МГУ, Москва, 1954 г.

В июле 1960-го академик А. М. Румянцев пригласил Юрия Карякина в Прагу, в теоретический и информационный журнал коммунистических и рабочих партий «Проблемы мира и социализма», который издавался там с 1958 года. Прошел ХХ съезд, хрущевскому руководству понадобился приток молодой крови для создания нового имиджа СССР на международной арене. С целью его обновления направили в качестве шеф-редактора журнала члена ЦК КПСС Алексея Матвеевича Румянцева. Человек чести, сторонник «социализма с человеческим лицом», он начал собирать вокруг себя талантливых молодых философов, историков, политологов.

В журнале Карякин был, несомненно, нравственным авторитетом, хотя в бытовом смысле – отнюдь не ангелом. Порой выкидывал чудовищные фортели. Был он дерзок, любил риск, ничего не боялся. Вот лишь один пример. Однажды не мог попасть ко мне в комнату, я закрыла дверь изнутри, на что-то рассердилась. А жила я поначалу в небольшом «общежитии» на последнем, пятом этаже нашего «пражского Ватикана», бывшего теологического факультета Карлова университета. Тогда он прошел по карнизу пятого этажа, а это на уровне седьмого-восьмого этажа современного жилого дома, и стал барабанить в окно. Открыла одну створку окна. Его посиневшие пальцы буквально вцепились в другую створку. Раскачивается. Ноги скользят. Декабрь на дворе. Меня охватил ужас. Помогла ему забраться внутрь, но приказала: «Ложись поближе к батарее. Отогрейся, и чтобы я тебя до утра не слышала». Повиновался.

Его обожали многие женщины в редакции, особенно наши машинистки, к которым он всегда был внимателен. Они готовы были перепечатывать его тексты по многу раз, а правил он всегда все, что писал, бесконечно.