Написанная в результате затворнической жизни первая книга «Перечитывая Достоевского» на родине света не увидала, хотя за нее боролся Д. С. Лихачев, так рекомендовавший ее для издания в академической серии: «Это одна из самых интересных книг о Достоевском, которые мне довелось читать. Она очень насыщена мыслями, тонко анализирует содержание „Преступления и наказания“, превосходно написана»[83].
В 1971 году в издательстве «Агентство печати „Новости“» книга вышла на английском, немецком, французском и почему-то на венгерском языках. Для Запада книга оказалась пригодна – мы всегда успешно торговали Достоевским, – а для советского читателя – неприемлемой.
Через пять лет, в 1976 году, в издательстве «Художественная литература» удалось издать книгу «Самообман Раскольникова». Автор, как он позднее признавался в своих дневниках, инстинктивно почувствовал, что если разобраться с самосознанием одного человека (героя), можно понять вещи значительно более общие. Ведь даже Эйнштейн создал свою теорию, решая конкретную задачу. «И… „точно так же, как о человеке – по Марксу – нельзя судить по тому, что он говорит о себе, так и об эпохе общественного переворота нельзя судить по ее самосознанию“. Ключевым словом-понятием становится тут „самообман“. Всякий общественный переворот нуждается в колоссальном самообмане, который мобилизует силы, но за который потом приходится платить»[84].
Отвлеченность идеологов от жизни на уровне обществ и приводит к крайней жестокости. «Что пишется пером, доделывается топором». Внимательному и умному читателю тех лет ясен был главный посыл автора – нельзя примириться и тем более оправдать злодейство преступной власти. Книгу прочли очень многие, в том числе учителя, преподаватели и студенты. О книге заговорили.
* * *
Карякин весело прощался со своим марксистским прошлым и затеял в это время переписку с товарищем Сталиным, который, как известно, к концу жизни впал в полный маразм и давал указания ученым во всех отраслях, начиная с языкознания. И хотя великий вождь и учитель уже почил в бозе, Карякин обратился к нему за советом как достоевско
Вы обратились ко мне с просьбой выразить мое мнение по поводу Вашего так называемого послесловия к «Преступлению и наказанию». Отвечаю. Чем хуже для вас, тем лучше для дела. Сначала об ошибках Раскольникова Родиона Романовича. Во-первых, его ограниченность состоит в том, что он сузил понятие капитала до понятия ростовщического капитала (см. К. Маркс. Теории прибавочной стоимости, т. II, стр. 756), а это последнее – до понятия какой-то старухи-процентщицы под именем Алены Ивановны. Во-вторых, он сузил понятие классовой борьбы до понятия индивидуального террора. Экспроприировать экспроприаторов, как известно, надо. Но экспроприировать, иначе говоря, стереть с лица земли, надо весь капитал, а не только представителей лишь ростовщической его формы в лице пресловутой Алены Ивановны. Теперь о ваших ошибках. Вы превозносите некую Сонечку Мармеладову. Вам, видите ли, нравится ее имя – Соня, Сонечка (что означает по-гречески мудрость). Хорошо, согласимся с вами на минуту. Но подумаем, о какой, собственно говоря, «мудрости» идет речь? Вы сосредоточили свое внимание на имени этой «героини» (в кавычках) и проглядели смысл ее фамилии – Мармеладова. Ели ли вы когда-нибудь мармелад? Полагаю, что да. Выходит, мудрость в мармеладе? Вот до чего вы докатились, позабыв, что мудрость не в мармеладе, а в классовой борьбе. Классовая же борьба отличается от мармелада, по крайней мере, следующими двумя признаками. Во-первых, классовая борьба не сладка. Не эту ли особенность ее великолепно выразил великий пролетарский писатель Алексей Максимович Пешков, взявший себе всемирно известный псевдоним Горький. Заметьте: Горький, а не Сладкий. Во-вторых, понятие „классовая борьба“ – это понятие социальное, а понятие „мармелад“ – понятие гастрономическое. Спрашивается, что может быть общего между классовой борьбой и гастрономией? Короче, классовая борьба есть классовая борьба, а мармелад есть мармелад. Если вам нравится последний, это ваше дело. Но пролетариату и его партии с вами не по дороге, да я вижу, что и вам с ним тоже не по дороге. Далее, вы заступаетесь за Лизавету, сестру старухи-процентщицы, заступаетесь с так называемой «общечеловеческой» точки зрения. Но кем является эта перекупщица, иначе говоря – спекулянтка, с точки социальной, как не представительницей того эксплуататорского класса, который в марксизме квалифицируется как мелкая буржуазия? А мелкая буржуазия, как известно, ежедневно и ежечасно рождает капитализм. Стало быть, вы сентиментально сожалеете об уничтожении вреднейшего класса мелких собственников, а в конечном счете – самого капитализма. Я не удивлюсь, если узнаю, что завтра вы будете защищать кулацких Лизавет с обрезом под юбкой. Теперь вы видите, что говорить нам с вами не о чем. Полагаю, что настало время прекратить нашу переписку со всеми текущими и вытекающими отсюда последствиями. С коммунистическим приветом И. Сталин[85]