В эти же годы случилась еще одна важная встреча – с М. М. Бахтиным в Саранске, где Карякин оказался в командировке, собирал материалы по Мордовии о детских домах для своей статьи. Там на поселении жил вместе с женою всеми забытый великий философ и культуролог.
Ну а в 1967-м Румянцева из «Правды» тоже «ушли». Ушел и Карякин. Он стал научным сотрудником Института международного рабочего движения АН СССР (впоследствии Институт сравнительной политологии). В этом академическом институте – тут надо отдать должное его директору Тимуру Тимофеевичу Тимофееву – собрались замечательные представители тогдашней молодой научной элиты: философы Мераб Мамардашвили, Эрих Соловьев, Пиама Гайденко, Юрий Давыдов, социологи Борис Грушин и Юрий Замошкин, историк и политолог Евгений Амбарцумов, театровед Виталий Вульф. Удивительный был создан внутри института отдел, сотрудники которого занимались изучением проблем общественного сознания.
И вот наступило 30 января 1968 года. Вечер памяти Андрея Платонова в Центральном доме литераторов. Карякин делает доклад, говорит о том, как советская власть травила и продолжает травить гениев литературы и культуры, и бросает в зал о Сталине: «Черного кобеля не отмоешь добела».
На следующий день Горком КПСС Москвы заочно, без ведома первичной партийной организации, исключил его из партии и потребовал увольнения с работы. Но в институте его отстояли. Тогда к нам приходили многие его товарищи поддержать Юру и меня. Но когда пришел институтский «парткомыч», чтобы получить у Карякина заявление об увольнении по собственному желанию, я испугалась, что дело дойдет до смертоубийства. Надо было знать горячий нрав моего мужа.
Карякин пригласил этого «парткомыча» поговорить на балкон (жили мы на восьмом этаже), а там схватил его за грудки, приподнял над перилами и крикнул: «Ну, давай, сигай вниз! Что? Аль не хочется?» Силища у него тогда была огромная. Ну, думаю, сейчас и вправду швырнет. Я – в крик, человек этот – белый, как мел, дрожит, зубы стучат. А Карякин уже ледяным тоном: «Вот и я жить хочу и детей своих кормить».
Пражская весна завершилась горячим августом: советские танки вошли в Прагу. У интеллигенции рухнули надежды на «социализм с человеческим лицом». И в судьбе Юрия Карякина наступил перелом. Он попал в «черные списки», его не печатали и запретили все выступления.
И вот тогда Карякину, говоря словами А. Герцена, настал «страшный досуг учиться». Об этой своей «учебе» сам он рассказывает в дневнике: «… подход к Достоевскому раньше был у меня таким, какой принят для исследования философа или социолога. <…> Я миновал в своих интерпретациях художественность. <…> Начисто отказавшись от политико-социологического подхода, стал вновь читать и перечитывать романы, дневники писателя, черновики. <…> В тихой кабинетной работе (бывало, неделями не выходил из дома), именно без конца читая, перечитывая и размышляя, стал расчищать свои мозги от многолетнего идеологического хлама. <…> Микроб лжи, неточности мгновенно убьет все. Любые сделки („право на вход“) – губительны. Достоевский „oбрекал“ на правду и только на правду»[82].