Кто же дерзнул примкнуть ко мне, из кого моя гвардия?

Где взять талантливых, стойких, культурных, работоспособных ребят в Тьмутаракани? Когда скульптору пятьсот лет назад не хватало металла для отливки статуи, художник бросал в плавильную печь всё, что попадало под руку: подкову, кастрюлю, кочергу…

Моя ватага – примитивно маленькая секта первого века. Здесь культ бедности, нет ни денег в банке, как у любого монастыря на Афоне (или у Патриарха всея Руси), ни имущества, ни помещения под храм. Она агрессивна, со всех сторон – враги. Но за нею – будущее!

Уже освоено железо, внедряется употребление топора, меча, сошника. Кочую по квартирам с речью о пользе оседлого скотоводства, приумножения пастбищ: бомблю от имени непризнанной ячейки просьбами, жалобами, угрозами горисполком, прокуратуру, обком, Совет по делам религий, Священный Синод, Фонд культуры, главу государства, заграницу (оттуда в органы власти летят протесты стаями голодной саранчи величиной с апокалиптического коня).

Градоначальство ещё интенсивнее реставрирует собор… Настилают деревянный пол… Купол внутри обтягивают шёлком с рисунком райских растений… Появились ранее отсутствующие царские врата… Стою и вижу, слышу, как под пеплом алтаря шипит стожалыми змеями приёмная комиссия…

Я проиграл!.. Прячусь от стыда за ближайшую колонну.

Ффу!.. Дурацкий сон!

XXXVI

XXXVI

Благополучно пережив «1984 год» местная газетка «Победа» (в антиутопии Оруэлла бренд «Победа» – паршивый джин, суррогатные сигареты, фальшивый кофе, жилой дом с уборными и спальными сплетнями) натравливает и регулярно, минимум дважды в неделю, спускает со своих цепных страниц на меня и моих друзей свору разгневанных продавщиц, слесарей, ветеранов партии и труда, рыбаков, комсомольцев, металлургов, домохозяек, гинекологов, педагогов, сторожей, возмущённых, ущемлённых мещан:

– Как посмел нас обозвать в печати «недобитыми сталинистами»?! Дулю ему, а не собор!

Лида, пробежав глазами свежий номер городского официоза и не найдя в нём очередной выпад против её сыночка, расстраивается не менее, чем когда узнала: на том свете не выходят замуж, не заводят не только романов, даже деревенского флирта.

Едва осень срезает жёлтые листья с деревьев, как золотые пуговицы с мундира Сталина перед погребением у кремлёвской стены (немцы, опуская тело советского генерала в могилу, даже золотые запонки не сняли с его рубашки), я, исполняя обещание «встретиться на новых баррикадах», которое дал оппонентам, когда вышибали из вуза, будто кулака из колхоза, двигаю свой десантно-штурмовой отряд крестным ходом с чёрным транспарантом «Памяти жертв красного террора» через весь город – в канун праздника Октябрьской революции – на окраину, ко рву расстрела гимназистов, офицеров, казаков, интеллигентов, людей, просто недовольных властью совета рабочих и собачьих депутатов.