– Кстати, – подытожил бас, – почему бы вам сегодня не обратить на неё внимание? Занята со мной в «Свадьбе Фигаро»… служанка, проказница…

В тот вечер товарка моцартовских барынь так всполошила меня, что блеск в моих глазах, очевидно, не остался незамеченным для сидящей рядом со мной в партере супруги оперного лицедея. В антракте она стала тянуть меня за кулисы, чтобы представить актрисе. Я вежливо упирался, отнекивался, полагая, что столь гусарский метод знакомства несколько устарел. Тогда хитроумная сводня предложила пройти с нею в дирижёрскую и взглянуть поближе на Владимира Анатольевича Мошенского, чьё туловище во время спектакля высовывалось из оркестровой ямы, наподобие медведя из берлоги, и чья магическая манера повелевать стихией музыки очаровала провинциала, изголодавшегося по живым звукам симфонических инструментов.

– Очень любопытный экземпляр! – рекомендовала концертмейстерша. – Из окружения Рихтера…

По пути в дирижёрскую поводырка, оставив меня на минутку в коридоре, юркнула в комнату, где перед большим зеркалом поправляла причёску раскрасневшаяся Тамара Кучинская. Тут же, отдыхая, растянулась на кушетке крупная девица, исполнительница нежнейшей партии вихрастого Керубино.

– Кто с тобой в зале? – разом спросили певицы пианистку.

– Да так… Дипломат!

– Откуда?

– Из Парижа.

– Да-ле-ко, – протянула нараспев «Куча».

– «Далеко», «далеко», – передразнила верзила. – А близко лишь усы без мужика растут.

Кучинская проводила посетительницу до двери и, выглянув, обменялась со мной быстрым взглядом. Будь мы оба знатоками арабской культуры, мгновенно, соблюдая этикет, опустили бы глаза, но… в этот момент прозвенел звонок, вызывая артистов на сцену. К шефу оркестра идти было поздно.

Попали к нему после спектакля.

Я выразил, как умел, восторг по поводу мастерства маэстро. Усталый Мошенский, швырнув в ящик стола выструганную им самим дирижёрскую палочку, оборвал излияние комплиментов:

– Вы кто? Сразу видно: не из театра.

И начал переодеваться. Выскользнул из поношенного фрака, сунул ноги из лакированных туфель в башмаки с потресканной кожей.

Выйдя с визитёрами наружу, неожиданно заныл, как ему трижды всё надоело, какое быдло в оркестре… Один флейтист намедни принёс на репетицию книжонку ленинского наркома иностранных дел Чичерина и во всеуслышание протрубил: «Преодоление личного в коллективном…».

– Личного в коллективном? – ёкнуло во мне эхо совета коллектива в школе-интернате.

– «…есть то, что даёт моцартовской музыке такую беспримерную силу подготовки к социализму»!

– Оргазм маразма! – вырвалось у меня.