Собеседниками нашими были молодые люди не старше 30 лет. Среди них один отличался своей серьезностью и держался с большой самоуверенностью. Они называли его Миша, и он вел разговор с нами. И вел с системой. Я сразу же почувствовал, что Миша — представитель власти. Именно почувствовал, а не понял, не отдал себе отчета — именно почувствовал. Да и у его коллег по службе замечалось как бы подчиненное к нему состояние. Подчиненное не по службе, он был таким же матросом торгового парохода, как и они, а по какому-то другому признаку, именно по тому самому, о котором я только что сказал выше, по признаку представителя советской власти.

В это время подошла группа моряков, возвращавшихся из города, среди них человек уже лет пятидесяти. Это, как мне сказали при его приближении, и с большим уважением, — инженер-механик корабля, с соответствующим образованием и большой культурой, читавший, как я потом узнал, лекции в каком-то специальном мореходном училище в СССР.

Представился он — Павел Васильевич. А я — Николай Николаевич[492]. А дальше — номина сунт одиоза[493] — фамилий не называли. Он тоже вступил охотно в разговор и вскоре же сказал, что об эмиграции они много вычитали из книги Льва Любимова[494], которая очень ходка в СССР. Я заметил, что у нас ее здесь не достать, хотя и продаются многие советские книги, но что выдержки я читал. Тогда Павел Васильевич стал рассказывать, как Любимову пришла мысль написать эту книгу. Был он однажды в Эрмитаже в Ленинграде, и остановился около известной картины «Заседание Государственного Совета»[495]. Рядом стояли советские офицеры и разговаривали на тему о форме одежды членов Государственного Совета и о орденах, украшающих их мундиры. Тогда Любимов, вступив в разговор, стал им называть чины, придворные звания и ордена изображенных на картине государственных мужей. Выслушав с интересом объяснения Любимова, они поинтересовались узнать, откуда Любимову всё это так хорошо известно?

— Да как же, — сказал этот бывший так хорошо известный в эмиграции «Лёвушка» — Ведь вот этот господин, — указал он на картине, — мой папа.

Советские офицеры очень заинтересовались услышанным, долго расспрашивали и, узнав, что их собеседник был эмигрантом в Париже в течение 25 лет, дали ему мысль написать обо всем им виденном и слышанном за границей. Вот «Лёвушка» и написал… Вспоминается мне мой разговор с его дальним родственником вскоре после вести о переходе Лёвушки на сторону Советов.

— Понимаете, Николай Николаевич, — говорил мне действительно очень милый этот родственник, — Лёвушке нужно было избежать тюрьмы за коллаборацию с немцами: ведь он писал во время оккупации Парижа в немецкой газете. Но Вы же знаете, — Лёвушка — человек нашего общества, он всегда был монархистом и, разумеется, им остался.