— Жертвы всегда неизбежны при таких реформах и революциях. Император Петр Великий тоже не мог избегнуть жертв, когда начал строить империю!

Я снова рассмеялся и сказал:

— Да и тогда жертвы можно и должно было избегнуть. Но разница всё же в том, что Петр Великий не собирался тогда делать мировую коммунистическую революцию посредством производимой им тогда индустриализации.

Опять наступило короткое молчание. Стало уже смеркаться. Мы стали прощаться. Как это ни странно, но, несмотря на решительный мой отпор их пропаганде и мало лестные слова советскому режиму, не чувствовалось между ими и нами ни неловкости, ни, тем более, враждебности. Они стали нас приглашать поужинать с ними на пароходе. Вежливо отклонив их любезное приглашение, я предложил Павлу Васильевичу заехать за ним на другой день на машине, чтобы показать город. Он немедленно согласился. Я же очень обнадежился поговорить с ним завтра наедине. На этом мы и расстались в самых лучших отношениях.

* * *

В девять часов утра, как это было условлено, я вылезал из машины около их парохода. Павел Васильевич, сказали мне, был уже в городе, но скоро должен был возвратиться. Меня пригласили пока что осмотреть пароход. Я согласился, а жена осталась сидеть в автомобиле. Меня повел осматривать пароход очень милый молодой человек. Я заметил, что командному составу полагается отличная столовая-гостиная, отдельная от остального экипажа. Первичная ленинская демагогия оказалась ликвидированной. Затем увидел я с отвращением красный уголок с портретами Ленина и Хрущева. Тут же была и стенгазета с фотографиями выдвиженцев. Уже не Мишина ли это работа?

— А что, Сталина больше не вешаете? — спросил я довольно ехидно.

— Нет, иногда и вешаем, — ответил мой гид равнодушно.

Потом пошли мы в его каюту. Он стал показывать мне фотографии семьи, и зачетные книжки по заочному образованию в техникуме и учебники. Алгебра оказалась того же Киселева[496], по которому и мы учились в свое время. Сказал, что, правда, немного поздно ему учиться — исполнилось уже 26 лет! Так он просто и хорошо со мной говорил, настолько в нем не было ничего советского, что, хотя он и слышал мои слова накануне, и мы были с ним наедине, я не вступил с ним в политический разговор. Мне не хотелось нарушать очарование (для меня, эмигранта) такого милого общения старого и юного земляков нашей общей родины. Мне было так ценно говорить с ним, вовсе не слышать запаха советчины и чувствовать, что ничего нас не разделяет в этом простом обывательском разговоре. Я был внутренне растроган и захвачен волной оптимизма.