Вспомнив этот столь курьезный разговор, я спросил моего советского собеседника Павла Васильевича:

— Что же вы думаете про Любимова, который вот из белых эмигрантов, сын члена Государственного Совета, воспитанник Императорского Лицея и многолетний белый журналист, перейдя на сторону Советов, написал такую книгу, где, я знаю, он облил грязью всё, что только можно было облить в эмиграции?

Павел Васильевич посмотрел на меня внимательно и с удивлением ответил:

— Ну, прозрел, значит.

Я возразил:

— В некоторых случаях, Павел Васильевич, кажется мне, лучше бывает остаться слепым.

Павел Васильевич удивился еще больше и насторожился. Миша внимательно и серьезно слушал, ничего не говоря. Все другие мои собеседники тоже насторожились. Я продолжал:

— Слушайте, Павел Васильевич, пожелаете ли вы продолжать со мной общение и разговор, после того, как я вам представлюсь: я столбовой дворянин, служил в Императорской Гвардии, а затем и в Белой Армии. А вот моя жена, — сказал я шутливо, — для вас, молодых, своего рода ископаемое: она окончила тот самый Смольный Институт, о котором вы слышали изучая историю партии. Однако я должен вам откровенно заявить, что я не застыл в рамках времен моей юности, пристально слежу за эволюцией современной жизни, в том числе и на нашей с вами общей родине, стараюсь понять ее и принять всё то хорошее и здоровое, что могу в ней заметить…

Павел Васильевич задумался на секунду-другую и сказал:

— У нас, Николай Николаевич, на всё это уже не обращается больше внимание — всё это уже дело далекого прошлого, всё это давно уже забыто. Жизнь идет вперед. Если вы хотите, скажем, возвратиться на родину, то препятствий к этому не имеется теперь, смею вас уверить.

Я заметил, что Миша одобрительно улыбнулся. Разговор начал принимать интересный оборот. Моих собеседников было несколько человек, а потому, понятно, что все их реплики носили отпечаток официальной советской пропаганды. Судя по моим ответам, они тотчас же сообразили, что с ними говорит не очередной эмигрант, пришедший каяться, что-де 40 лет тому назад взял не тот путь с советской властью и уйдя затем за границу.

— Почему же вы не возвращаетесь на родину, Николай Николаевич?

— Потому что я не хочу просить милости победителя, а кроме того, и не доверяю.

— То есть как не доверяете?

— Да так, посадят и кончен бал. Я уже сидел и знаю, что это такое.

— Нет, Николай Николаевич, опасаться теперь нечего: у нас нет ни одного политического заключенного, — сказал совершенно серьезно Павел Васильевич, а Миша закивал утвердительно головой.