Когда мы познакомились, волосы у Кэнди были длинные, черные, как вороново крыло. Позднее она иногда их перекрашивала — в оттенок с оранжевым отливом или в пурпурно-красный, но это были мимолетные перемены. Она была невысокая — наверно, пять футов два дюйма роста, носила очки в черной пластмассовой оправе. Ей нравилась винтажная одежда, она предпочитала черное, колготки тоже черные, массивные широкие ремни— черные или красные. Для ее стиля был характерен хороший вкус, а не роскошь; она всегда умела выделиться из толпы, не тратя слишком много денег на одежду.

Бабушка Кэнди по материнской линии была из Китая; об этом факте вся ее родня почему-то умалчивала. Кэнди выяснила это, лишь когда нашла паспорт своей матери, где было указано место рождения — Шанхай. Нашла она и фото матери в детстве: мать и бабушка в паланкине. Если ты знал, что у Кэнди азиатские корни, намеки на это угадывались в ее чертах: овал лица, необычная — полупрозрачная, точно фарфоровая, кожа.

Когда наш самолет совершил посадку в Нью-Йорке, мы расстались скрепя сердце, хотя я, вообще-то, не имел права договариваться о новой встрече, потому что на тот момент состоял в браке и вовсе не хотел разрывать или менять отношения с женой. Но мне было невыносимо думать, что я больше никогда не увижу эту девушку. Так уж сложилось, что в Ист-Вилледж у меня тогда была квартира, которую я использовал под студию, вот я и отправился не домой, а на эту квартиру на 14-й улице между Первой и Второй авеню. По случайному совпадению Кэнди жила на перекрестке Первой авеню и 11-й улицы, практически за углом. Ни она, ни я не просчитывали это заранее, но факт оставался фактом. Я ничего не планировал заранее, просто так вышло.

Кэнди было двадцать девять, мне — сорок четыре; казалось бы, не такая серьезная помеха для отношений, но тогда мне казалось, что Кэнди слишком юна. Очень многое могло бы меня смутить, но ничто не обескураживало настолько, чтобы удержать от немедленного продолжения этих дружеских отношений, и, собственно, с тех пор мы почти не расставались. Были крайне неловкие и мучительные моменты, когда мой брак распался: я вовсе не собирался его разрушать, но был бессилен помешать разрушению. Потребовалось какое-то время на то, чтобы навести порядок во всех этих отношениях; это далось нелегко, и у всех на душе было невесело.

Кэнди была художницей, дружила с художниками, писателями, танцорами и музыкантами, а я с людьми этих профессий сотрудничаю всю жизнь. Это был не только мой, но и ее мир, питавший ее, заполнявший, казалось, ее пространство целиком, а ее время — каждую минуту. Ради денег она трудилась в студии Пола Бэкона, знаменитого дизайнера книжных обложек. Когда мы познакомились, она писала реалистичные картины маслом, но вскоре увлеклась самыми разными стилями живописи и художественного творчества. Она принадлежала к школе, совершенно непохожей на течения, которые я знал с юности, — на тяжеловесный, чисто мужской абстракционизм Марка ди Суверо и Ричарда Серры, которые создавали крупномасштабные мощные работы для публичных пространств.