В Гуре Мессингов было полштетеле. Каких только Мессингов там не было: и сапожники, и арендаторы, и портные. Сами понимаете, надо было очень постараться, чтобы тебя запомнили, выделили, дали прозвище. Отца Вольфа называли Гершка Босой, немалая честь для нашего местечка. Наверное, потому что они были не самыми бедными кабцанами в Гуре; были такие, которым еще меньше доставалось пищи на стол. От такого нахеса сердцу больно.

Азохен вэй, Гура! Майн штетеле Гура!

В обществе Калинского Мессингу сразу стало хорошо. Подумал, какой добрый и чувствительный человек!

Вольф не раз выступал в Ломже, у них нашлись общие знакомые. У его отца была фабрика мыла. Но он не пошел по стопам родителя, а стал борцом. Организовывал забастовки, даже – вы не поверите! – на отцовской фабрике! В конце концов польская жандармерия сцапала его и приговорила к большому сроку. Спасло его, как он сказал, родство с Львом Захаровичем. Кто такой Лев Захарович? Как же, объяснил Абраша, – это же Мехлис, начальник Политуправления Красной армии!

Мессинг удивленно глянул на Калинского.

Он тут же поправился:

– Бывший начальник. Теперь он в немилости, сами понимаете, у кого… – и Абраша стрельнул глазами в потолок.

Ясно, он вхож в число своих. Не к месту родился вопрос, как Лаврентий Павлович обращается с Абрашей. Не грубит ли?..

Между тем Абраша продолжал рассказывать: его мать сообщила Льву Захаровичу, и тот добился, чтобы его родственника включили в число политзаключенных, которыми в то время обменивались Советский Союз и Польша.

– В какое то время? – поинтересовался Вольф.

– В 1937 году. У меня большой подпольный стаж.

В Советском Союзе Калинский, по его словам, «вертелся» уже пять лет. В присоединенном Каунасе его назначили директором фабрики парфюмерных изделий, и он очень подружился с Полиной Семеновной, которая и устроила ему перевод в Ташкент.

Кто такая Полина Семеновна?! Неужели вы, Мессинг, не слыхали о Полине Семеновне? Так это же Жемчужина! Жена Молотова, хорошая женщина с добрым еврейским сердцем, настоящая идише маме! Она руководит всей легкой промышленностью.

Впрочем, стаж подпольной работы Абраши интересовал Мессинга меньше всего. Встреча с ним обещала стать горькой – он ощущал это всей кожей. Оказалось, что Вольф и предположить не мог, до какой степени.

Когда речь зашла о Гуре, Калинский потупился и признался, что слышал о его и соседних штетеле самое ужасное, что может услышать еврей.

Мессинг замер от ужаса. Он уставился на него с такой силой, что тот не в силах был промолчать:

– Имею спецданные, в Гуре никого не осталось. Ни Мессингов, ни Кацев, ни Гольденкранцев, ни Горовцов! Всех отправили в Варшавское гетто – помните еврейский квартал в столице? Швабы обнесли его двойным забором и согнали туда всех местных евреев. Теперь, что ни день, оттуда уходят составы. Куда направляются, никто не знает, но пока еще никто не вернулся, ни весточки никто не получил.