Мы ничего еще не знали о воскресных событиях у коллег-телевизионщиков, но почувствовали смутную тревогу. Чтобы отвлечься, я пошла на кухню варить варенье из яблок. Туда же за мной зачем-то подтянулось всё семейство. Из окна нашей кухни хорошо видны Останкинская телебашня, верхние этажи телестудии и Концертного зала в «Останкино». Внезапно оттуда послышался быстрый перестук множества выстрелов. И тут мы все увидели, как высоко над нашим домом огромной красно-розовой дугой пошли трассирующие пули. Стреляли много… Я разогнала своих родных по безопасным углам.

В тот же день, 3 октября, стало плохо Патриарху всея Руси. Вот как просто написал о том один за самых замечательных журналистов «Комсомольской правды» тех безумных лет, член редколлегии «КП» Валентин Каркавцев: «В воскресенье во время службы в Богоявленском соборе сердечный приступ случился у Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. В секретариате Патриархии связывают это с переутомлением его святейшества, который, организуя переговоры между президентской стороной и представителями Хасбулатова — Руцкого, провел на ногах почти трое суток. В храм была вызвана скорая, которая оказала святейшему первую помощь. Затем он поехал в Свято-Данилов монастырь, где должен был благословить продолжение переговоров. Не получилось — представители „Белого дома“ ушли. В 18 часов в воскресенье в сопровождении скорой Алексия II доставили домой, врачи настоятельно рекомендовали ему отдохнуть хотя бы два дня…»

Стрельба возле Останкинской телестудии с наступлением темноты не только продолжилась, но и усилилась. Насквозь простреливались все окрестные улицы, Останкинская дубрава и скверы. Вадим, мой муж, наскоро прогулял во дворе нашего пса, большого черного пуделя Тима. Спустя время мы узнали, что недалеко от нас, на улице Академика Королёва, погиб от пули кто-то, кто также прогуливал свою собаку.

Снова вспоминает Людмила Сёмина:

«На следующее утро я пошла, посидела с ополченцами и поняла, что мне там делать больше нечего. Никакой пресс-службы никому уже не было нужно. 3 октября в „Белом доме“ были практически пустые коридоры, из окон были видны пустые улицы вокруг. И я ушла оттуда…

4 октября у меня был день рождения. Мне исполнилось 50 лет, но никакого юбилейного торжества, естественно, не было. Я была дома и, слушая те выстрелы со стороны Красной Пресни, понимала, что началась гражданская война. Из меня непроизвольно рвалась страшная ругань в адрес зачинщиков этой бойни. Парадокс судьбы состоял в том, что я, будучи пресс-секретарем одной враждующей стороны, была лично, по-журналистски, знакома и с Ельциным, у которого в 1981 году первой из корреспондентов центральной прессы брала интервью. Приезжала к Ельцину в Свердловск задолго до его московского взлета, от „Советской России“, от Михаила Федоровича Ненашева. Поэтому знала крутой нрав Бориса Николаевича не понаслышке. Для меня в момент расстрела „Белого дома“ стало ясно: работа в политике, где люди, жаждая власти, способны расстрелять друг друга, для меня отныне невозможна».