Утром я пошла в столовую „Белого дома“ на верхнем этаже. Верхний этаж был пешеходный. Можно было пройти вокруг всей этой башни по кругу и спуститься к тому отсеку, который тебе был нужен. Столовая вся была забита мужичками в телогрейках, в ватниках, перепоясанных ремнями. Народное ополчение, свезенное со всей России. Причем все такие тихие, незаметные. Вроде и есть они, и нет их. Это Руцкой их свозил».

И вновь Ирина Борисовна Селезнёва:

«Назавтра, когда Гена уже был в Вене, у нас начались обстрелы. Весь этот район, включая и нас, наш дом, а тут очень много жилых домов, оцепили. Гена уехал в аэропорт еще до оцепления. Танки пошли через нас.

Стреляли на нашем доме. Таня мне говорит: „Я НВП проходила, начальную военную подготовку. Если пули трассирующие, то это от нас“. И добавила, что к нам это не попадет. Я думаю: „Боже, а мы ведь здесь живем. Другие могут отвечать выстрелами по нашему дому. Боже, как страшно!“

Стреляли и в „Белом доме“. Стекла тогда там стали лопаться, дым шел. У нас прямо ужас что творилось. Невозможно было ни дышать, ни сидеть в квартире. Я не знала, что делать. Подумала: „Документы взять“. А внизу у нас была домовая охрана. Говорю им: „Куда нам деваться? В доме как-то страшно сидеть“. Охранник говорит: „А куда вы денетесь? Сидите уж дома“. И мы с Таней вновь поднялись домой. Вот так и сидели с ней, слушая все эти громыхания. Ночью все трещало невозможно. Когда стекла лопались, оттого, что горело, у нас так явственно всё слышно было. И дым, и треск. И чего только не было.

Телефон у нас отключили за неделю или за две. Никому не позвонить. Телевизор почему-то работал. Включу его, а там Ахеджакова: „Правильно, так им и надо!“ Я не знаю, где она жила и живет. Но думала: как же ты можешь так говорить? Там ведь, помимо протестующих, столько людей проживает. Им ни скорую вызвать, ни за продуктами выйти, ничего не сделать. А ты такие вещи говоришь. Это что, не наши люди, что ли?

То место на Красной Пресне, где мы тогда жили, и Останкино — вот были два центра, жители которых тогда всё это видели и слышали. Остальные москвичи мало что знали о событиях».

Об окрестностях «Белого дома» уже сказано Ириной Селезнёвой. О событиях в другом центре противостояния осени-93 — районе Останкино придется рассказать мне, автору этой книги, проживающей в Останкине.

В тот воскресный день в послеобеденное время мой сокурсник Александр Крутов, известный тележурналист, одним из первых побывавший на Чернобыльской АЭС после катастрофы и в связи с этим ставший лауреатом премии СЖ СССР, ныне президент Международного фонда славянской письменности и культуры, вел по телевизору собственную передачу «Русский Дом», причем в прямом эфире. Вдруг у него изменилось лицо, он отвернулся в сторону, куда-то посмотрел. Александр казался растерянным. Крутой помор Крутов? Растерянным? В это у нас на курсе никто бы никогда не поверил. Но Саша, кажется, даже успел сказать: «У нас стреляют». И тут экран заволокло метелью помех. (Спустя много лет, на встрече по случаю 40-летия со дня нашего выпуска из МГУ, я спросила Крутова: «А ты помнишь ту воскресную передачу?», и он печально ответил: «Как я могу не помнить, Таня?! Моего оператора убили в тот день на Останкинской телестудии».)