День прекрасный, теплый, уже летний. Я сделал завтрак. По воскресеньям мы всегда пьем чай, и пока еще есть масло для бутербродов. Потом мы разложили карту окрестностей Парижа и выбрали маршрут для сегодняшней прогулки на велосипедах. Буасси-Сен-Леже. Шорты, и поехали. На велосипеде рюкзак с пледом, книгами, в сумках хлеб, масло, кусок колбасы. Военный камамбер (0 — zéro matière grasse[567]), сливы и бутылка вина. Если бы не Zéro matière grasse в камамбере, было бы почти как до войны. В этом году гораздо лучше с едой, много фруктов. Кажется, если бы я сейчас позвонил в Краков и рассказал об этом, вся моя семья сказала бы, что я сошел с ума. В оккупированной Франции, на третьем году войны, еще можно набить сумку приличной едой, прикрепить ее к велосипеду и совершенно свободно уехать из города куда-нибудь на луг или в лес, не встретив по дороге ни одного немецкого жандарма и почти ни одного немца. Иногда где-то мелькнет серый автомобиль, и это всё. У нас еще есть свобода, урезанная, но вполне допустимая. Сегодня уже нужно сообщать, когда меняешь место пребывания или жительства, нужно придерживаться многих правил, неизвестных до войны. Но в целом есть свобода, и пока еще почти каждый день можно услышать, как в каком-то бистро смешивают с грязью Петена или Лаваля, выражаясь не иначе как per ce sale Auvergnat[568], и угрожают нем-цам. Вслух. Здесь еще можно не только думать, но и говорить. Эта свобода врожденная, она до такой степени проникла в кровь и в душу, во все прошлое, что, пожалуй, даже немцы испытывают по отношению к ним Minderwertigkeitskomplex[569] и осторожничают, чтобы не иметь неприятностей. На немцев еще действует прошлое Франции, миф о величии, все то, чему нас и их учили über Frankreich[570]. Немцам кажется, что поляков или югославов легче сокрушить и уничтожить, чем Францию. Мне так не кажется. Франция — старая и слабая, и скорее можно опасаться определенного импульса среди второстепенных и замученных народов, чем здесь. А что? С народами — как с людьми. Меньшего и деградировавшего всегда удобнее и легче бить по морде, чем такого же деградировавшего, но аристократа. Франция среди народов была признанной и чтимой аристократкой, особенно среди таких полуинтеллигентов, взбирающихся по культурной лестнице, как немцы. Они всегда, пусть только в глубине души, восхищаются Францией, и, хотя die deutsche Kultur selbstverständlich die grösste[571], тем не менее с французами им неуютно, некомфортно, неловко. Как боксер-тяжеловес в присутствии знатной дамы. Немцы окружают французов лаской, но испытывают нечто вроде импотенции. Они флиртуют с ними, будто боясь взрыва национальной энергии, которая по делу и без дела столько раз давала о себе знать в прошлом. Однако сегодняшняя Франция — это не Франция 1789, 1830 и 1848 годов. Сегодня одного немца в Пале-Рояль или в Отель-де-Виль^{75} было бы достаточно, чтобы все было в порядке. И в то же время эта страна такая удобная. Как унаследованный старый башмачок. Или кресло.