26.6.1942

Прямо поразительно, как немцы играют с французами. Не ограничивая себя ни в чем в завоеванных странах, они стараются понравиться французам и заигрывают с ними. Идя на компромисс, хватают за горло, но в перчатках; заставляют, но предлагают что-то взамен. Четыре дня назад Лаваль выступал с призывом ехать на работу в Германию. До 15 октября немцы хотят видеть у себя 150 000 специалистов. И Лаваль им это обещал. Он пообещал, что до 15 октября 150 000 человек добровольно приедут в Германию. Начал с речи. Сегодня отклик с немецкой стороны. Militärbefehlshaber[561] издал указ, что в отношении тех, кто намерен работать в Германии, прекращаются любые судебные разбирательства как по гражданским, так и торговым делам.

Я могу выписать вексель на миллион франков, не оплатить его, я могу выписать чек без покрытия, я могу… я могу очень многое, и после подписания контракта на работу в Германии — всё, я могу ни о чем не заботиться. Что за кокетство. Это действительно «новая мораль» в «новой Европе» и вообще l’ordre nouveau[562]. À propos[563] по поводу l’ordre nouveau ходит хороший анекдот. Два clochards[564] из тех, что постоянно живут под мостом Гренель и добывают себе на пропитание, копаясь в мусоре, стоят над мусорными ящиками (poubelles, то есть пубелями^{74}) и разговаривают, выискивая ценную добычу. Один спрашивает другого: «Слушай, что это вообще такое, этот l’ordre nouveau»? Оба долго ломают голову, но не могут ничего придумать. Внезапно подъезжает шикарный лимузин, останавливается, из него выходит немецкий офицер. Один из бродяг подходит к нему и вежливо спрашивает, что такое l’ordre nouveau; он-то им сможет объяснить. Довольный офицер улыбается и говорит: «Когда Германия выиграет войну, будет новая Европа, а в ней новый порядок. Теперь только я езжу на такой машине, а потом все будут ездить на таких машинах. Понятно?» Бродяга кивнул, поблагодарил и вернулся к товарищу. «Ну что, объяснил?» — «Да. Если Германия вы-играет войну, будет новая Европа, а в ней l’ordre nouveau. Теперь только мы двое копаемся в мусоре, а потом здесь будет очередь из двадцати человек, и все будут копаться. При условии, что будет мусор». Забавно, насколько часто нацизм совпадает с коммунизмом. Те же анекдоты можно рассказывать и про тех, и про других. А эта шутка напоминает Зощенко.

28.6.1942

Воскресенье. Прекрасный солнечный день. Обожаю субботы и воскресенья. Наша хозяйка заранее знает, что, если в воскресенье нам кто-нибудь позвонит, следует ответить, что Monsieur et madame sont sortis[565], и тишь да гладь. Сегодня утром я открыл ставни, и в комнату сразу ворвалось солнце. Издалека доносились звуки радио: воскресная программа была одна и та же. С момента нашего приезда мы каждое воскресенье просыпаемся под звуки Второй рапсодии Листа, «Грусти» Шопена и «Болеро» Равеля. Эти три мелодии — неотъемлемая часть воскресного утра. И хотя мы каждое воскресенье смеемся, в этом есть свое очарование. Повторяемость определенных вещей в жизни, к тому же в настоящее время, дает иллюзию постоянства. Вообще множество глупостей, того, что так часто называют французской отсталостью, как раз и дает чувство «спокойствия несмотря ни на что». Рабочий в парижском метро, медленно идущий по перрону станции и поливающий его с помощью старой консервной банки с изрешеченным дном, в которую он наливает воду из кувшина, кондуктор, который кричит бегущей по лестнице Басе: Dépêchez-vous, mademoiselle[566] и задерживает отправление поезда, институт консьержек, всегда интересных и болтающих (наполеоновское гестапо), а также обязательные кот-пекарь, кот-мясник и т. д., вальяжно лежащие иногда в витрине среди товаров, предназначенных на продажу, — все это как-то странно связано и превращает жизнь в мягкий моток тех самых «несмотря ни на что», несмотря на немцев, несмотря на новую Европу, несмотря на Лаваля, несмотря на фюрера. Со все большим ужасом я констатирую, что так глубоко вжился в эту среду, так привык к этой жизни и французскому образу жизни, что мне трудно сейчас думать о возвращении. А может, это и привязанность к нескольким годам, сыгравшим мне на руку в развитии. А может, в конце концов, и привязанность к стране, в которой я вырос. Правда, вырос я в Польше, но там было скорее ощущение распада. Что-то во мне безвозвратно оборвалось, осталось равнодушие ко многим вещам.