Незащищенному гражданину вбиваются в голову кодексы беззакония с помощью револьвера, пулемета, броневика и контроля частной жизни. А над всем этим пропаганда, эксплуатирующая всех и вся, чтобы придать подобие истины все более грязной и грубой лжи. На полях сражений гибнут люди, по всему миру гибнет Человек, превращаясь в животное, выхолощенное и думающее только о том, чем набить желудок и что сделать, чтобы прожить на день дольше, чем другая особь из стада, подгоняемого кнутом и подталкиваемого в спину стволом заряженного пистолета. Все это оставит свой след, деградация будет длиться годами. Ведь, чтобы из скота, каким является человек, сделать человека, нужны годы. Чтобы сделать из него еще большего скота, достаточно минуты. После войны мы опять должны вернуться к одной из систем, измывающихся над человеком? Большевизм избил и уничтожил человека, фашизм сделал то же самое с помощью более «латинских» методов, нацизм заставил страдать уже полмира. Остается англосаксонский либерализм, слабый, как любой либерализм, но, в конце концов, единственный. Возможно ли будет создать что-то новое еще в этом поколении, деградировавшем и оподлившемся, заблудившемся в пространстве и во времени, почти не отличающем право от беззакония и Бога от дьявола? Не знаю. Пессимизм? Отсутствие веры в человека? Mизантропия? Нет. Это всего лишь минута размышления, минута раздумий каждого, пытающегося остаться человеком в эпоху, в которой бездумность и «единственные и истинные» идеологии возведены на пьедестал, а у его подножия все человечество совершает богослужение с помощью молитв, заученных из молитвенников, полных ектений беззакония, сумасшествия, глупости, озверения и крови.

20.6.1942

Сегодня в Министерстве труда я уладил одно дело. Нам удалось разместить более десяти рабочих на так называемых chantier de chômage[557], где они будут работать в парках, а в полдень для них, возможно, будет обед. 1600 франков в месяц, и они не считаются безработными. Пронюхал это и разработал план К., я должен был завершить это дело, получив в Министерстве труда разрешение на их трудоустройство. Я пошел в министерстве прямо к одному из самых больших начальников в департаменте main-d’œuvre étrangère[558], месье Паже. Я уже был у него несколько раз, и он всегда был очень вежлив, ни разу не отказывал мне в аудиенции и решал вопросы в пользу польских рабочих. Сегодня я приехал и после представления визитной карточки сразу был принят. Он тут же выдал мне разрешение, не цепляясь к мелочам, хотя документы некоторых кандидатов были не совсем в порядке. На прощание я горячо его благодарю. Он посмотрел на меня и вдруг сказал: Et surtout n’envoyez pas vos ouvriers polonais travailler en Allemagne[559]. Я оторопел и, бормоча Monsieur, Monsieur, снова подошел к его столу. Он встал и, увидев мое волнение, обнял меня и похлопал по плечу: Allez, allez — vous faites du beau boulot, mon vieux… (Ну, ну, старик, ты хорошо справляешься, — немного фамильярно.) Фамильярность, доверие ко мне, его понимание растрогали меня. Я крепко пожал ему руку, говоря что-то о радости, что есть еще такие люди, как он, на самых высоких должностях, что не все… Он погладил меня по голове и тоже с волнением сказал: Mais nous sommes nombreux comme ça — du courage — on les aura[560].