Утром я отправился на вокзал за велосипедами. Каким-то чудом они добрались до Сабле неповрежденными. Вернулся с ними в дом, и после упаковки вещей мы пошли завтракать к мадам Винье. Снова чудесный день, солнце и тепло. Серебряная сентябрьская погода. После ночного обжорства я, как тигр, попробовавший человеческого мяса, постоянно хотел есть. На завтрак был горячий кофе с МОЛОКОМ, опять масло, опять rillettes и золотистое варенье из сливы мирабель. Я ел, и мне казалось, что это сон. Жизнь — прекрасное изобретение при условии, что живешь хорошо. После двух лет пещерной жизни я внезапно погрузился в настроение солнечного утра, пахнущего кофе и вареньем. Забываю о войне и испытываю чувство полной свободы. Мне казалось, я помолодел на несколько лет, внутреннее напряжение спало, и, испытывая совершенно животное наслаждение всем вокруг, я был ошеломлен. Самым большим нервным потрясением для миллионов людей будет конец войны. Когда после завтрака я выбежал в сад, плавно спускавшийся к берегу небольшой речки, когда снова увидел блестящие от утренней росы листья и привязанную к колышку лодку, под которой вода жадно чавкала и чмокала, я сказал себе, что это правда, что была другая жизнь и когда-нибудь, если я доживу, опять будет другая жизнь. Простившись с домочадцами, мы сели на велосипеды и поехали по красивой дороге, тянущейся вдоль Сарты. Мы проезжали через городки, в которых стояли немцы. Эсэсовцы, дивизии фюрерской гвардии «Адольф Гитлер» и «Гроссдойчланд», дефилировавшие в июле по Елисейским Полям. Солдаты ходят в плавках, несмотря на возмущение жителей. Здесь у них рай. Ставленники берегут их. На крышах домов пулеметы, в сараях и амбарах автомобили и танки. В каждом городе одно и то же, сейчас весь департамент Сарт оккупирован эсэсовцами.

Дорога тяжелая, полуденная жара. Наконец примерно в час дня встречаем на пути Лину с четырьмя парнями. Она выехала нам навстречу. Бася очень устала, еле крутит педали, но едет. Уже видно Шамбеле. Дома как игрушечные, и над ними башня церквушки. По сторонам, среди полей, острова деревьев, окружающих châteaux[593] окрестной знати. Местный департамент, Мен и Луара, еще довольно патриархальный и феодальный и в целом роялистский. При въезде в город видим свадьбу. Свадебные гости идут парами, уже хорошо поддатые, и поют. Женщины и мужчины в основном в черном, а толстая шатающаяся баба, с трудом поддерживаемая маленьким и худым мужчиной, кричит и поет, заглушая всю компанию. Нет ярких красок и жизни. Черные одежды, невеста в модном платье и в шляпе на фоне белых каменных домов, освещенных солнцем, прерывающиеся песни без мелодий, скорее монотонные, — все какое-то мертвое. Сенкевич в одном из писем из Франции писал: «…у нас фантазия и народная поэзия питает книжную, здесь все наоборот: книжная — народную». Это видно на каждом шагу. Французская деревня — мертвая и бесцветная. Сразу приходит на ум «Евгения Гранде» Бальзака. Никто из французских писателей не сумел так отлично вжиться в деревенскую жизнь, в ее мертвость, серость и бесцветность, в материализм и бездушность эксплуатации земли, которые здесь царят.