25.3.1943

Лежу и читаю «Новеллы» Пруса. Замечательно. Это один из немногих польских писателей, к которому у меня нет никаких претензий. Он поражает широтой взглядов, ощущением и пониманием дьявольской проблемы, какой является «польский характер». Он смотрит на всё с доброжелательностью (часто лишь для вида, поскольку иногда сквозь нее просачивается желчь) и в то же время, для куража, позволяет увидеть все сокровищницы добродетелей, дремлющих где-то глубоко внутри и погребенных под лавиной несчастий, содержащихся в двух словах: история Польши.

Только теперь, познакомившись с Западом, я вижу то, что уже так сильно, буквально задыхаясь, чувствовал дома, я вижу, как много мы потеряли и как низко пали, потеряв точку опоры. Вся Польша — такой буйабес, такая мешанина, что иногда ее можно возненавидеть. По роду-племени славяне, по культуре — из латинского мира, с византийским темпераментом (польский византизм или бунтарское раболепие заслуживает особого изучения), в сфере интеллекта чувствуется немецко-французское влияние с веяниями из России — адская смесь, в которой мы сами часто теряемся.

Иногда на самом деле хочется повеситься. Особенно после разговоров с соотечественниками. Если бы не К., с которым я работаю, и не визиты П., который является повитухой моих мыслей (трудно поверить, но этот человек был полковником и в придачу инженером, и ничто не смогло притупить его разум), я бы, наверное, вешался по три раза в день.

После девяти веков невероятной бузы мы на минутку получаем независимость, пятнадцать минут большой исторической перемены, и после сумасшедших усилий по превращению племени в единую нацию звенит звонок истории, и начинается следующий урок. Кто знает, не самое ли худшее — долгие годы математики с интегралами и дифференциалами. Если меня восхищает Прус, то потому, что с иронической и снисходительной улыбкой он отодвигает в сторону улана и девушку, жаворонков, поля, васильки, зайцев и учит нас быть народом не только в духовном смысле, но прежде всего в смысле материальном, учит нас строить фундамент, а не крышу. Народ — это не польская крыша в византийско-готическо-надвислинско-барочно-дорическо-рококошно-повстанческо-маршальском стиле и черт знает еще в каком, это крыша, состоящая из легенд и песен, единовременных сумм и отечественного мазохизма, из полного трагизма чувства величия, на которое другим наплевать, из претензий ко всем и вся, включая Бога, который для нас не Бог, а царь (это еще не конец, а начало), а также фундамент. Тот фундамент, о котором у нас не любят говорить, потому что он непрочен, как и все фундаменты на свете. Он не цветной, не расписной, не слышно ни звука шпор, ни ржания лошадей, ни подпольной борьбы, голова в порядке. Я «приземленный» и «с холодной головой» и ничего в этом концерте не понимаю. И никогда ничего не наполняло меня большим страхом и святым возмущением, чем обращение к пустым животам и счастье так называемых будущих поколений. И ложь во имя родины в густом соусе мечевидного национализма.