9.3.1943

Вчера мне позвонил представитель фирмы «Гном-Рон»^{32}, производящей велосипеды, и сообщил, что наконец-то он достал для меня два велосипеда. Я жду их с сентября прошлого года. Они были моей idée fixe, не знаю, потому ли, что это действительно отличные велосипеды и их очень трудно достать, мне так важно было их купить. Сложность достать разные вещи порождает чудовищный снобизм. В наши дни зажигалка «Данхилл», велосипед «Гном-Рон», одежда из «английской» шерсти, сигареты goût américain[705] и т. д. уничтожают в человеке весь смысл равенства и «бесклассовости». Они ему снятся, он хочет иметь то, чего нет у других, и чувствовать свое превосходство над ними. Вероятно, в мире только Америка может на самом деле уравнять людей, потому что дает им то, о чем мы только мечтаем и что имеют лишь немногие. Дефицит обостряет классовое сознание. Россия, похоже, уже сумела создать худшую классовость, чем где бы то ни было. А теперь с «погонами» и «денщиками» — хо-хо! — «ложись и помирай, товарищ». И рядовые «товарищи» помирают. В любом случае у меня есть два велосипеда, загляденье, и я немного успокоился. Утром я отвез камеры и покрышки в бистро, где меня уже ждал любезный месье Сепо. Их я скупал в прошлом году, что было совсем не просто. Я добывал их посредством переговоров с водителями велосипедных такси, бесчисленных встреч в таинственных бистро в квартале Бельвиль и других нелегальных операций. Я обожаю все это. Будет чертовски скучно, когда можно будет покупать все обычным образом. Останутся тогда только кокаин и морфин, коммунизм и другие stupéfiants[706]. Я чем-то напоминаю Альбертина из глуповатого, к слову, романа Тристана Бернара^{33}. «Снижение напряжения, которое я испытывал после того, как мне удавалось выпутаться из трудных ситуаций, приносило в целом значительное удовлетворение», — говорит T. Бернар. В настоящее время я испытываю более чем значительное удовлетворение в конце каждого дня.

Вечером я приехал к тому бистро, где меня уже ждали наши велосипеды. Мечта. Полностью из дюралюминия, легкие, как пенка, блестящие, как стоматологический кабинет, с отличными переключателями передач для горных дорог, короче говоря, сон. Я радовался, как взрослый. «Как ребенок» — глупое сравнение, у ребенка для реальной радости мозгов не хватает. Мне пришлось подождать, пока стемнеет, чтобы не привозить эту парочку днем в гостиницу, что могло бы вызвать комментарии жильцов, чреватые неприятными последствиями. Сразу написали бы анонимку в полицию, что я занимаюсь махинациями на черном рынке. Я и так, когда прохожу мимо консьержки, стараюсь маневрировать, чтобы она не увидела, что у меня новые ботинки от Боднара за 3000 франков. Надо быть очень осторожным, потому что национальное чувство la jalousie[707] все видит. Консьержка, как сфинкс, лежит весь день у входа и не обременяет вопросами, потому что сама пытается решить загадки новой обуви, новой шубы, шляпы или одежды входящих и выходящих жильцов. А чтобы не слишком напрягаться, каждую загадку она решает одинаково: Il fait du marché noir[708].