Однако Франция не хочет этого делать или больше не может. Ренан^{31} написал в «L’avenir de la science»[704]: «Франция — выдающийся пример аналитического, революционного, дилетантского (profane), нерелигиозного периода человечества… Не исключено, что однажды, сыграв свою роль, Франция может стать препятствием на пути дальнейшего прогресса человечества и исчезнет, поскольку роли кардинально разные. Тот, кто анализирует, не синтезирует». Интеллектуальная пропасть между миром и Францией увеличивается со все возрастающей скоростью. Сегодня французские интеллектуалисты добровольно отдают право заниматься синтезом — России и ее коммунизму. Франция слепнет, теряет способность видеть. Чем меньше она понимает других, тем меньше понимают ее другие; они обращаются к ней за физической передышкой, как на курорте, но не находят передышки для размышлений. Потому что ее мышления, ее понятия и ее представления о человеке уже недостаточно. Все чаще мысль, дух и душа разбиваются о слепое упрямство, прославленную ясность, которая сегодня ведет к узости ума. Разум не может быть духом, потому что разум — бл…, а дух не может быть разумом, только если скурвится. Франция слепнет, опускается, но еще полна очарования и утонченности. Подобно пожилой даме, пахнущей пачулями, нарядной, остроумной вольтерьянке, она демонстрирует свое очарование, снисходительно наблюдая за безумствами молодых. Может, она права? Лично я с ней не согласен. Я знаю только, что стремление к моментальному омоложению может привести к серьезным недоразумениям. Эти недоразумения начались уже при «омолаживающем» правительстве Петена и под ярлыком Empire français. Если после войны она будет думать об этой empire так же, как раньше, то не только empire, но и она сама может прийти к концу. Нельзя омолодиться, одновременно не пытаясь понять юность. А Франция этого не хочет, Франция не хочет понимать.

Эхо и по сей день звучит громко, обманчиво и соблазнительно. Мысль имеет свойство прыгать из одной крайности в другую. Некоторое время назад я однажды написал, что Франция — это прежде всего страна оптических иллюзий. Пожалуй, я был прав. Образ, внешняя форма ловко скрывает содержание. Отсюда трудность спокойно судить. Франция по-прежнему выдерживает физический взгляд, но все хуже выдерживает интеллектуальный. Тот, кто доволен образом, кто готов «мириться» с внешними проявлениями, что в данном случае сделать легко, кто скользит по поверхности этих спокойных вод, тому будет трудно понять изменения, происходящие под поверхностью. Свобода? Франция перешла от свободы делать то, что нравится, к свободе НЕ ДЕЛАТЬ того, что непосредственно не подходит и что смущает, когда нет внутренней дисциплины. Это апатичная оппортунистическая свобода, все менее творческая и неповоротливая. Свобода XVIII века, приспособленная к совершенно особому типу человека, свобода духа прежде всего, превратилась в своего рода рабство духа, связанного по рукам и ногам одним и тем же неизменным идеалом. Франция вводит в заблуждение, машинально перебирает какие-то четки какой-то свободы и провозглашает изъеденные молью лозунги, реставрирует антиквариат и слепнет.