Вместо морали или этики нас учили идеализму. Весь этот идеализм, а скорее, «идеологизм» людей уже не воспитывает, их дрессируют на идеологиях, и в последнее время это вызывает во мне бурю протеста. Когда-нибудь я лопну. А пока пытаюсь понемногу учиться. Уму непостижимо, в каком невежестве мы росли. Истины с большой буквы, которые могут представлять интересный материал для антикваров, нам подавали и подают как живые и «научные» новинки. И все это на пустой желудок. Если голоден, то проглотишь что угодно, даже идеологию.

Париж охватил психоз «высадки». В любой момент ожидается Débarquement[710]. Подпольные газеты побуждают бежать всех, кого могут отправить на работу в Германию. «Бегите в деревню, прячьтесь, не бойтесь перейти на нелегальное положение, скоро пробьет час освобождения». Париж гудит от on dit[711]. Между тем пришло время для сезонного наступления английской пропаганды. Никакой высадки я себе и представить не могу, особенно во Франции. Еще слишком рано. Каждую ночь адская перестрелка, англичане летят в Италию над Парижем. Американцы поссорились с русскими, русские совершенно не публикуют данных, касающихся американской помощи, и американцев это злит. Они хотели бы, чтобы Сталин в России пропагандировал их так же, как они делают это в отношении Сталина. Наивные.

20.3.1943

У меня грипп, и я лежу в постели. Отдыхаю. Мне безгранично хорошо, и я очень рад, что простуда была так любезна и пожелала посетить меня. Ц. приехал из Кракова в отпуск, и мы отправим с ним письма. Этот француз, которому осенью не хватало уверенности и знаний о мире, теперь стал цивилизованным, приобрел лоск и изысканность, даже научился разговаривать, чего раньше не мог. Путешествия расширяют кругозор, тесное общение с довольно симпатичной девушкой из Кракова (он показал фотографию — connais pas[712]) также. Кроме того, само путешествие чего стоило. До Ростова и обратно из-под Ростова вместе с «Kriegswerkstätte»[713], в которых он работает. Эта поездка позволила ему составить трезвое мнение о «пролетарском рае», где, по его словам, немецкая оккупация была во многих случаях большим раем, чем советские порядки. Он говорит, что здесь, во Франции, не хотят ему верить и все подозревают его в пронемецкой пропаганде. Почти с отчаянием в голосе и с истинной логикой простого и необразованного парня он спросил меня: «Месье Андре, почему рассказ о том, что я видел в России, — немецкая пропаганда? Ведь это не так. Я вовсе не говорю, что немцы хорошие». Ha, pauvre Candide[714]. Он заметил интересную вещь: «Когда мы пересекли бывшую советско-польскую границу, я почувствовал, что Европа закончилась». Это заметил простой рабочий, не особенно умный, в то время как многие не хотят признавать ту очевидную истину, что Россия — не Европа, что нас разделяет культурно-духовная пропасть, которую никоим образом невозможно преодолеть, что Россия — варварство, хамство и Восток, несмотря на весь ее материальный прогресс, весьма односторонний. Англосаксы настаивают на том, что необходимо сделать все, чтобы Россия вышла из-за колючей проволоки и стала «европеизированной». Боюсь, однако, что скорее Европе и даже Англии угрожает «большевизация», поскольку вся Европа, Англия и Америка внезапно «открыли» Россию и разинули рты. Есть от чего. Если я испытываю ненависть к этому строю, то не из-за классовых предрассудков, а просто потому, что я ненавижу все, что пытается убить человека, меня как такового, как уникальную личность, потому что издалека несет термитами и коллективами, невежеством и хамством «единственной и истинной идеологии». Кайзерлинг, может, и не великий философ, но иногда ему прекрасно удается передать суть вещей. В своем «Спектральном анализе Европы» он написал о нас не более одного предложения, но его вполне достаточно: «Польша гораздо более католическая и западная, чем любая другая страна, именно потому, что благодаря своему славянству она чувствует особую разницу, существующую между ней и русским духом». Достаточно. Я лично особенно остро чувствую разницу между собой и русским духом.