8.5.1943

Тунис и Бизерта взяты. Удивительно, насколько внезапна эта победа. Тем не менее я не верю, что война закончится в этом году. Оптимизм снова зашкаливает, и меня постоянно тошнит.

Вечером в концертном зале «Плейель» на «Пиковой даме» в исполнении русской оперной труппы. Семь невыносимо прекрасных сцен. Совершенство, доводящее порой до экстаза, до кома в горле. Вся опера поставлена так, что невозможно представить себе ничего лучшего. Жемчужина, шедевр постановки, режиссуры, игры и вкуса. Сделать из оперы театр и одновременно не потерять при этом музыку не так легко. Держать такт и равновесие может только постановщик высокого класса. И Анненков^{47} показал, что он способен. Не было ни малейшего намека на наигранность, эффектность. Это были театр и опера, до такой степени связанные и представленные, что создавалось ощущение абсолютной правдивости. И абсолютная ровность исполнения. Герман пел и играл наравне с другими актерами, которые пели и играли так же хорошо, как и он. Я все время думал о «Редуте»^{48}, театре, в котором я вырос. Сначала в Варшаве, в помещениях театра и в «Помаранчарне»^{49} (Помню Фирцика^{50} в «Помаранчарне» с фразой «Фортуна — мать, махни хвостом — и тишь да гладь», которую я декламировал на протяжении всех гимназических лет, когда меня вызывали на уроках математики), потом в Вильно на Погулянке, потом в Варшаве, в подвале ZUP^{51}, или как она там называлась. Я сидел там часами и слушал, наблюдая за Порембой, Хмелевским, Куниной, Ярачем, Пежановской, Драбиком, за сонмом людей, буквально посвятивших себя искусству^{52}. Помню, как я плакал, когда младший брат Ярача, Поремба — многообещающий актер, покончил с собой. Семилетним мальчиком я слонялся по сцене вместе с Эльжуней^{53}, сидел на репетициях, на всех бесконечных репетициях, слушая голос дяди Юлека (Юлиуш Остерва был женат на сестре моей матери) и нравоучения Лимановского^{54}. Слушая «Пиковую даму», я вспоминал и думал, что Остерва и его «Редут» были целой эпохой в нашем театре. Остервина, моя тетя, была очаровательным феноменом; я любил ее с детства. «Птица», «Бумажный любовник» Шанявского^{55}, «Белее снега» и «Улетела от меня перепелочка» Жеромского^{56} — образ неописуемо очаровательной женщины, которая с детства воспринимала меня как взрослого «мужчину» и медленно, с улыбкой, угасала. Ее похоронили зимой 1929 года. Мы пешком возвращались с похорон втроем — Остерва, Эльжуня и я. На улице были лавки с рахат-лукумом. Мы остановились, и дядя Юлек, улыбаясь сквозь слезы, купил нам по кусочку. Я ел, глотая слезы. Вечером он играл в «доходном» фарсе, и вся Варшава пошла его смотреть. Ханжи упрекали его за это. А он спасал себя от крайнего отчаяния. Сколько воспоминаний прошло передо мной за семь сцен «Пиковой дамы». Впервые с начала войны. Я никогда не вспоминаю, я устремлен в будущее. А тут вдруг нахлынуло.