Набивные шелка 1942 года прекрасны, выполнены со вкусом и соблюдением всех французских канонов. После выставки мы пошли в «Ребатте» есть мороженое и птифуры. Солнечный и теплый день. Деревья в Тюильри покрыты зеленым пухом, легким, как туман. Можно ясно видеть их скелеты, видно каждую веточку на фоне голубого неба, и в то же время все зелено. Рентген в цвете. Люди гуляют уже по-летнему.
18.4.1943
Мы встали рано, и после плотного завтрака я занялся велосипедами. Солнечный и почти жаркий день. Мы упаковали рюкзак и сумки и отправились в лес около Буасси-Сен-Леже. Днем здесь менее людно, и обычно мы выезжаем около двенадцати часов. Шарантон импрессионистично дремал на солнце, Марна отливала зеленью, растворив в воде все молодые листья вокруг. За Альфорвиллем въехали на шоссе, обсаженное яблонями. Яблони уже отцветают, и с деревьев сыплются миллиарды розовых лепестков. Я сказал Басе: «Идет весенний снег». Наши велосипеды поднимали в воздух облака опавших лепестков. Какой-то автомобиль проехал в розовой вьюге и исчез в цветочной дымке. По всей дороге их можно было загребать рукой и ехать по ним, как по ковру. Перед Буасси мы остановились попить. Сонный хозяин вынес нам из погруженного в летаргический сон бистро две бутылки лимонада и загадочным образом исчез. Мы сидели за столиком перед домом. Лимонад, плитка шоколада, сигарета и солнечная тишина. Это моменты, которые я прячу в себе навсегда, которые я собираю и накапливаю на потом, вношу на текущий счет эмоций. Затем могу внезапно сесть, закрыть глаза и быстро выписать чек, переживая их с той же интенсивностью. Весь юг Франции, таким образом, у меня на счету. Стоит захотеть, и я почувствую жаркие вечера, услышу звуки, надышусь морем и песком. Вот сейчас я лежу у подножия большого дуба, среди зарослей и молодых деревьев. Листочки распустились уже на каждой ветке, кусты в инее зелени. Я боюсь прикоснуться к ним, чтобы не осыпались. Подо мной шуршат сухие прошлогодние листья, а земля источает запах зимы. Не знаю почему, но запах сухих листьев и влажной земли действует на меня как туман, пробуждает воспоминания детства: воспоминания о лесах близ Лиды и Новогрудка, об очертаниях замка Гедимина, о волке, встреченном во время одной из конных прогулок с отцом.
21.4.1943
Катынь — «гвоздь весеннего сезона», если уместно так выразиться. Но иначе это описать сложно. Фотографии, отчеты, интервью, репортажи. Вся немецкая пропаганда встала стеной и «катынизировалась». На место съехались эксперты-криминалисты, пока только из дружественных Германии государств. Дело ясное c самого начала, по крайней мере для меня. Во всем этом есть только один гротескный момент (мрачный гротеск), притупляющий остроту, а именно тот факт, что торговец оптом разоблачает розничного продавца и что оба они принадлежат к одной и той же гильдии мясников. То, что русские сделали в Катыни в розницу (убивали по одному, приводили к яме по одному, стреляли сзади в основание черепа и укладывали трупы, как сардины в банке), немцы делают оптом, промышленно. Странно только, что коллективистская идеология в данном случае использовала чрезвычайно индивидуалистический способ казни. Сколько же нужно иметь «парикмахеров», ведь, ей-богу, стрелять из пистолета утомительно. Я много стрелял и знаю, как устает рука, особенно при стрельбе из пистолета. А здесь каждого, индивидуально, по одному, по одной пуле. В ямы, наверное, бросали еще недобитых людей. Нет слов, жестокость перешла все границы и притупляет реакцию. Там расстреляны несколько десятков тысяч людей (похоже, что Катынь — лишь один из складов «консервов») — здесь сотни тысяч медленно умирают «собственной смертью» в концлагерях и тюрьмах (везде то же самое, что и в Катыни). Разница только кажущаяся — в форме. Поэтому реакция на Катынь совсем не такая, как ожидали немцы. Люди