25.4.1943

Пасха. Погода плохая, и мы сидим дома. Бася рисует, я читаю ей вслух сборник Ф. Хезика^{43} о «друзьях» из прошлого. Среди прочего письмо Ж. Санд Гжимале^{44} о ее решении влюбиться в Шопена и отдаться ему. Письмо очень остроумное и блестящее, но в то же время настолько холодное и расчетливое, такое деловое, что только после его прочтения можно понять причины разрыва в Ноане. Ж. Санд совершенно не смущается. Воспоминания о встрече в полумраке комнаты, во время которой она чувствует, что «действует» на «малыша», размышления о его боли и тоске, утверждение, что она хотела быть для него тем, чем Венеция для путешественника, и что она готова это сделать, если… и т. д., — все это в общем пошло и дешево, несмотря на формальное совершенство письма. Там чувство, сердце и благородство, хотя, конечно, много эгоизма, но здесь французская интеллектуальная выдра и вообще выдра, обладающая талантом писать обо всем, чего на самом деле не чувствует. Это заметно во всех ее произведениях. «Писать для мадам Санд — это функция», — сказал однажды Готье, рассказывая Гонкурам о своем визите в Ноан. Я предпочитаю Бальзака. У него был стиль. Говорят, раз на приеме у Гаварни^{45} он сказал: «Мне хотелось бы однажды стать настолько известным, иметь настолько популярную, настолько знаменитую фамилию, настолько прославленную, чтобы я мог пердеть в обществе и чтобы общество воспринимало это как совершенно естественную вещь». Я это понимаю.

27.4.1943

Вчера весь день дома. Бася рисовала в постели, я приводил в порядок книги и читал. Я наспех пытаюсь учиться, потому что многого не знаю. Сегодня большая сенсация. Русские разорвали дипломатические отношения с польским правительством в Лондоне. Это начало конца. Уже? Москва утверждает, что польское правительство в Лондоне является фашистским («в» во всех словах нужно произносить четко), и теперь Сикорскому не остается ничего другого, как переехать в Берлин. Другое дело, что на его месте я бы немедленно вывел все польские войска из боевых действий на Западе. Пусть нас интернируют американцы и англичане, но ни одной польской жизни больше.

Теперь опять повсюду говорят о Польше слезливым тоном, везде говорят о «несчастной Польше». Мы ужасно в моде. «Pologne», «les Polonais», «Polen» — в газетах и по радио по обе стороны Рейна. Немцы просто рыдают от жалости к нам. Мне хочется пойти в N. S. Volkshilfe[729] на Елисейских Полях и сказать: «Geben Sie mir eine Fahrkarte nach Katyń hin und zurück»[730]. Интересно, зайдет ли наш патриотизм так далеко, что никто не поедет, если Германия пригласит поляков посетить Катынь. У нас все возможно. Если бы немцы предложили мне поехать, я бы сделал это немедленно. Каждый очевидец в какой-то момент может оказаться бесценным свидетелем. Тем временем немцы возят в Катынь английских и американских офицеров из числа военнопленных. Мне интересно, что они думают и осмелятся ли говорить об этом, когда освободятся после войны, во времена «Священного союза». Все вместе чертовски грустно. Разрыв отношений с Лондоном влияет на всю ситуацию в будущем. Россия таким образом уклоняется от объяснений и приобретает свободу действий в отношениях с Польшей. Не будем обманывать себя — эту их свободу ни Англия, ни Америка не ограничат. Когда советские войска довольно скоро пересекут нашу границу, начнется настоящий танец. Это вовсе не конец наших страданий и наших проблем. Меня все меньше удивляют Мицкевич и Словацкий, их мистицизм и такая нудота, как «Книга паломничества»^{46} вместе с Товяньским. Конец войны может означать повторение «Священного союза», Венского конгресса и Варшавского княжества с русским губернатором или каким-нибудь советским Константином. Польша — кость, застрявшая в горле всех и вся, в этой войне на одну Польшу «больше, чем нужно». Безумно неловко. Без Польши было бы гораздо легче решить судьбу Европы.