Отличные декорации. С помощью нескольких предметов, размещенных надлежащим образом на фоне портьер, освещенных тщательно выставленным светом, добились настроения, которого в театре добиться непросто. Это была ЦЕЛОСТНОСТЬ, так редко встречающаяся на сцене. И эта целостность подействовала на все мои чувства, «взяла за душу» полностью и без остатка. С первой минуты мне пришлось «сдаться», и я не стал сопротивляться.

Вторая сцена, представляющая прием у Лизы, в соединении с музыкой и нарядами, светом и декорациями, благодаря своей сдержанности производила великолепное впечатление, была настоящим сокровищем. Впрочем, все сцены, несмотря на разнообразие, были оформлены в одном стиле, создавая единое целое. Музыка Чайковского, которую я, вообще-то, не люблю, здесь действительно «демоническая». Такую музыку мог создать только русский. Мы вышли, совершенно ошеломленные и с чувством «наполненности», что редко бывает в таких случаях. Это останется навсегда. 29 мая дают «Евгения Онегина». Конечно, мы идем.

Сегодня именины моей матери. Мне вспоминаются все именины, которые я помню с детских лет. Мать… «Государство может воспитать ребенка», «Семья не является необходимым фактором в воспитании» и т. д., и т. п. Какое кощунство, что за кретинизм. Этот холод, сегодня все больше исходящий от людей, это одеревенение — результат умирающего тепла, любви и мягкости. Люди без матерей и отцов — как срезанные цветы.

9.5.1943

Выставка в галерее «Шарпантье» под названием «Scènes et figures parisiennes»[732]. Одна из лучших выставок, которые я видел в последнее время. 10 картин Дега, 2 Мане, 3 Ренуара, 13 Тулуз-Лотрека, несколько Берты Моризо и целая куча менее известных, тянущихся в хвостах этих комет. La belle epoque, сущность Парижа, пикантная, захватывающая, полная вкуса. «Кафе-концерт» Ренуара (знакомая наизусть и всегда восхищающая, всегда что-то новое), балерины Дега, бульвары, ложи театров, парки, мидинетки^{57} — вся богатейшая жизнь Парижа в более чем трехстах полотнах, эскизах, плакатах.

В современной живописи меня поражает определенная трусость. Художники пишут так, будто чего-то боятся, хотя каждый старается создать видимость смелости. Во всем этом есть неприятное лицемерие. Они боятся всего — света, рисунка, цвета, из многих вещей пробивается панический страх быть обвиненным в «отсутствии оригинальности», этом кошмаре любого художника. Как следствие, этот общий страх часто приводит к штампу, и на фоне этого менее боязливые, как, например, Андре Диньимо^{58}, выглядят оригинально, хотя, возможно, таковыми не являются. Страх перед отсутствием оригинальности, пожалуй, наиболее заметен в живописи и в поэзии. Ну и конечно, в музыке. Три вида искусства, в которых форма, чистая форма играет очень большую роль. И эта гонка становится опасной, потому что однажды может заставить нас снова восхищаться китчем. Или старьем. Например, из всей современной музыки я по-настоящему люблю только джаз. Бася как-то сказала мне: «У меня такое впечатление, будто это было нарисовано не кистью, а мозгом и нервами». Конечно, мы живем в эпоху мысли, прежде всего мысли. Поэтому и музыка, и поэзия, и живопись пытаются выразить прежде всего мысль. Насколько это удается, и вообще, можно ли добиться успеха, вот в чем вопрос. Во всех областях искусства, в которых форма является основным фактором, выразить мысль чертовски трудно без риска нанести вред форме (или тому, что мы рассматриваем как форму). Отсюда ощущение странности. Только проза еще выходит из этого невредимой. Кто знает, станет ли когда-нибудь искусство трактатом чистой логики. А потом вдруг кто-то заметит, что тело имеет телесный цвет, и это будет великим открытием.