Одноактная пьеса Мюрже^{63} «Добряк Ядис», наполненная мансардным романтизмом и симпатией к гризеткам. Старый добродушный рантье, живущий, естественно, в мансарде, на седьмом этаже, устраивает свидание двух молодых, бедных и влюбленных жильцов соседних мансард. А когда они встретились, когда признались, что давно любят друг друга, старик отдает им свои сбережения. Возьмите, дети, мне, старику, хватит того, что еще осталось. Все в костюмах ушедшей эпохи, наивно, трогательно.

Потом три акта смеха, qui pro quo, шарж Викторьена Сарду^{64}. «La Papillonne»[734] — это такая болезнь, которая поражает большинство женатых мужчин после нескольких лет брака. Это необходимость изменить место, пристрастия, привычки, потребность в приключениях и авантюрах. Короче говоря, состояние, предшествующее и способствующее сворачиванию с так называемого прямого пути супружеской верности. И месье Шампиньяк, слишком счастливый в браке, болен именно этой болезнью. Он становится жертвой и дает себя соблазнить кокетливой незнакомке, назначающей ему свидание среди поля под грушевым деревом, после чего таинственным образом он дает себя похитить очаровательной субретке, приводящей его к итальянке, муж которой чертовски ревнив.

Между тем все это дело рук очаровательной молодой и опытной тети жены месье Шампиньяка, играющей роль загадочной итальянки. Qui pro quo, классически и неизбежно, происходят одно за другим, человек смеется, ему хорошо. И снова костюмы ушедшей эпохи, мужчины, комичные в коричневых котелках и клетчатых пальто, очаровательные женщины в платьях с турнюрами. Сарду безумствует, старый, изысканный язык, несмотря на некоторые вольности, искрится и очаровывает.

Шумный, многолюдный и пульсирующий Париж переселился под землю, в метро. На поверхности тишина, шуршание велосипедов и старый Париж. На рассвете поют петухи, во дворах прыгают кролики. Париж стал уютным, как старая и милая квартира.

5.7.1943

Они его угрохали. В вечернем коммюнике передали, что Сикорский, возвращаясь из инспекции на Ближнем Востоке, погиб в авиакатастрофе в Гибралтаре. Ужасная трагедия.

Возможно, он не был великим государственным деятелем, но определенно пользовался авторитетом в Англии и в Америке. Вся его сила, пожалуй, состояла в том, что он был неудобен, но в нашей нынешней ситуации даже это уже было силой. Кроме того, у него была сила символа, символа Польши, которая в нем (разумеется, с точки зрения иностранцев) сохранилась и в изгнании. Для иностранцев он и Польша были одним целым. У него был доступ везде, все его знали. И в это время, все более темное для нас, погибает рак на безрыбье, который, несмотря ни на что, считался рыбой. Невезение нас преследует. Кто остался? Никого. У нас сейчас нет никого. После Дарлана настала очередь Сикорского. Я думал, будет другая последовательность. Два месяца назад я начал что-то «предчувствовать» и даже вклеил в тетрадь картинку из газеты «Petit Parisien». Кто остался в Лондоне? Соснковский^{65}. Да, великий генерал, но не политик. Как же устраивает всех эта смерть.